Горло душило не руками и не верёвкой — чем-то невидимым и очень сильным, тем самым холодным сжатием, каким оплели ноги в лесу, когда он только появился здесь. Только теперь оно держало не одного человека, а сразу двоих и сдавливало горло как удав жертву. Виталий рванулся всем телом и не сдвинулся ни на палец: держали снаружи, чужой силой, придавившей его к доскам так же надёжно, как гвоздь держит доску.

Рядом хрипела Лина. Её держало то же самое — туго стянутая петля вокруг горла, — и когти, которыми она пыталась стать пантерой, скребли по одеялу и не находили формы: перекинуться значило отпустить последний воздух, а воздуха и так не было.

Не могу вдохнуть. Не могу пошевелиться. Не могу.

Стряпухи стояли вокруг — несколько, одинаковых, в одном переднике, с одним неподвижным лицом, — и ни одна не подходила ближе, ни одна не била. Держать двоих разом невидимой хваткой оказалось работой не из лёгких даже для того, что стояло за этим: одна из фигур покачнулась, на миг, едва заметно, будто вес стал вдруг тяжелее расчётного.

Магия — как мышцы. Устают даже они.

Он понял это не мыслью — почуял телом, тем звериным чутьём, что выросло в нём за два месяца: хватка на его горле дрогнула на долю удара сердца, ровно там, где две жертвы разом оказались дороже, чем сила могла себе позволить.

Стряпуха у изголовья поняла это быстрее.

— Девку — ножом, — сказала она ровным, скучным голосом, ни к кому не обращаясь, будто отдавала распоряжение по кухне. — А этого держать, пока не кончится. Он железный.

Одна из фигур метнулась к столу, где лежал забытый со вчерашнего ужина нож, и повернулась к Лине.

Нет.

Мысль была криком без голоса, потому что голоса у него не было, — и в следующую секунду то, что каждый раз ждало в нём на самом краю, не проснулось, а взорвалось: край на этот раз был не его собственной смертью, а чужой, и это, как выяснилось, работало быстрее и злее любого страха за себя.

Железо пошло не по коже — по всему телу разом, от груди до кончиков пальцев, тяжёлое, раскалённое изнутри.

Невидимая петля на его горле не ослабла — лопнула, как рвётся верёвка, которую тянут через лезвие, — и воздух ворвался в грудь одним огромным, режущим глотком.

Он не встал. Он поднялся сразу весь, единым движением, которого секунду назад в его теле не было.

Дальше он не думал вообще.

Ближайшую он взял за лицо всей пятернёй и сломал его как бумажный стаканчик. Следующую толкнул и впечатал в стену — не ударил, впечатал, с хрустом, который на миг заглушил даже звон в ушах.

Еще одна бросилась на него сбоку, быстро, слишком быстро для тела, которое просто варит кашу, — телесный маг, понял он где-то на самой окраине сознания, ловкая, сильная, обученная, — и достала его кулаком по рёбрам ударом, от которого хрустнуло бы у любого человека без брони. У него хрустнуло железо, глухо, как молот о наковальню, и удар отскочил, не причинив вреда.

Он ответил тем, чем хорошо умел, — низом, прошел в ноги, — и уронил её на пол раньше, чем она поняла, что промахнулась. Несколько быстрых, мощных ударов в голову превратили её в фарш.

Четвертая, та, что бежала к Лине с ножом, метнула в него вместо этого другое — не сталь, саму силу, толчок из пустоты, ударивший в грудь, как хлопок в упор.

Толчок пришёлся в железо и погас в нём, не сдвинув его ни на шаг. Было больно, но терпимо.

Хорошая попытка. Не в этот раз.

Он дошёл до неё за два шага, вырвал нож из руки вместе с тем, что осталось от пальцев, и ударил в ответ — раз, другой, — пока сопротивление под кулаком не кончилось.

Хватка на горле Лины, лишившись хозяйки, распалась вместе со всей остальной невидимой сетью, и в тесной комнате вместо девушки на лежанке оказалась чёрная пантера, огромная, с ушами, прижатыми к голове, — и она немедленно бросилась на ближайшую фигуру, не разбирая, настоящая та или нет.

Комната наполнилась звуками, которые Виталий предпочёл бы не слышать ещё раз в жизни.

Он стоял посреди этого — шатаясь, с горлом, всё ещё частично железным, всё ещё чужим на ощупь, — и видел, что живых в комнате осталось двое или трое, не больше.

Одна из них бежала к окну.

Окно. Она через него залезла.

Она — настоящая.

Он понял это раньше, чем успел понять, откуда знает, — просто увидел разницу, которой не мог бы назвать словами: остальные двигались одинаково слаженно, слишком слаженно, а эта бежала так, как бегут люди, которым по-настоящему страшно.

Он бросился наперерез.

Вторая, ещё живая, метнулась ему в ноги и обхватила щиколотки — не с той силой, что раньше, слабее, из последнего, — но этого хватило, чтобы он оступился, потерял ровный шаг и всю силу удара вложил не туда.

Он дотянулся до убегающей у самого окна, схватил за плечо, рванул на себя, чтобы втащить обратно в комнату, — и не рассчитал.

Рывок вышел слишком сильным.

Она пролетела через комнату, будто была не тяжелее мешка с соломой, и ударилась о противоположную стену — не боком, а всем телом, с сухим, окончательным звуком, — и осела вниз, и больше не шевелилась.

В комнате стало тихо. Только Лина ещё утробно рычала над последней, дёргавшейся под её лапами, и потом затихла и она.

Виталий стоял посреди комнаты, чужой, растрёпанный, весь в чужой крови до локтей, и руки у него тряслись так, что он не сразу смог их опустить.

Он огляделся.

Тела лежали там, где упали, — три, четыре, он сбился со счёта, пытаясь понять, сколько их вообще было, — и пока он смотрел, одно из них, лежавшее у двери, начало меняться.

Не сразу. Сперва — будто из него выходил воздух, а под кожей была пустота, не мясо. Потом контур начал расплываться, терять резкость, как отражение в воде, по которой пошла рябь, и через несколько ударов сердца на полу у двери не осталось ничего, кроме мокрого тёмного пятна и обрывка передника.

Второе тело сделало то же самое. Третье.

К тому времени, как Лина, снова человеком, тяжело дыша, опустилась на четвереньки рядом с ним, в комнате осталось только одно настоящее тело — та, которую он поймал у окна и швырнул о стену.

Только она не растаяла. Только она осталась лежать — обычная баба, немолодая, с руками в старых ожогах, с неудобно вывернутой шеей, — единственная мёртвая среди всех, кто здесь только что умирал.

Значит, ты одна была настоящая. А остальные — что? Кем они были, пока я их убивал?

Он опустился на колени, не в силах больше стоять, — то ли от того, что схлынуло железо, то ли от того, что яд еще действовал, то ли просто обычная слабость после драки.

Лина коснулась его плеча — рука легонько дрожала, с кровью на коже и под ногтями.

— Живой? — спросила она хрипло.

— Кажется, — сказал он. Голос вышел чужим, ободранным изнутри. — Спроси у горла, оно лучше знает.

Она посмотрела на него, потом на пятна на полу, где только что были тела, и покачала головой, медленно, не находя слов, — а Лина всегда находила слова, и то, что сейчас не нашла, напугало его больше, чем всё остальное за эту ночь.

— Я о таком не слышала, — сказала она наконец. — Ни от Марры, ни от старых. Такого не должно быть.

Отлично. Ещё одна вещь, которой не должно быть, — прямо в моей спальне.

Он посмотрел на мёртвую женщину у стены — единственную настоящую, ту, что готовила ему еду весь этот месяц, ту, чьего имени он так и не спросил. Жалости не было. Облегчения тоже. Было что-то третье, холодное, и оно укладывалось в голове рядом с цифрой в его личном счёте убитых.

Шестеро. Или больше — если считать тех, кто растаял, а я не знаю, считаются они или нет.

Я не знаю, что это было. Не знаю, кто её послал и зачем ей понадобилось столько подобий одной себя, чтобы задушить меня в собственной постели.

Но я знаю одно.

Он тяжело поднялся на ноги, держась за раму лежанки.

Банда думала, что я уеду по-хорошему за неделю. Не уехал. Тогда прислали это.