Виталий увидел только, как что-то большое и чёрное прошло по гребню стены в пяти шагах над его головой — легко, без звука, будто по земле.

Потом второе. Потом ещё три.

Они прыгнули вниз, за стену, наружу, в тыл тем, кто ломился в пролом и стоял под лестницами.

Крик снаружи изменился. В бою орут в сторону врага, а тут заорали в стороны.

— Звери! — сказал кто-то на стене. — Звери, братцы!

— Не рубить котов! — заорал Викель. — Не рубить котов, кто котов тронет — сам виноват!

Виталий полез на стену, чтобы увидеть, и увидел мало и урывками: пять больших зверей в толпе, толпу, которая не понимает, откуда; людей у лестниц, бросающих лестницы и разворачивающихся; кого-то, кто бежит в поле не оглядываясь, и его никто не останавливает.

Одна кошка прошла сквозь строй и вышла с другой стороны, и после неё осталась дыра.

Это не бой. Это работа мясника в темноте.

Кресвеловы всё-таки развернулись — не все, десятка два, и десятка два оказалось достаточно: они встали кругом, копьями наружу, как встают на волка.

Кошки отошли.

Отошли не красиво: рысью, потом вскачь, вдоль стены и в сторону болота, петляя. Так удирают, а не так отступают.

Земляной маг, стоявший далеко в тылу, поднял руки, и из земли пошли камни — тяжело, косо, не туда. Один лёг в двадцати шагах позади последней кошки. Второй не долетел.

Он выдохся. Полдня ломал мою стену и теперь не может добросить камень.

Магия как мышцы. Мне про это говорили в поместье, и я тогда не понял, зачем мне это знать.

Кошки ушли в осоку и пропали.

Двор перестал наполняться, и те, кто был внутри, увидели, что снаружи больше никто не лезет, и начали пятиться к лестницам.

Пятились они недолго.

Потом стало тихо, и Виталий понял, что просто стоит посреди двора и держится за ничего.

Усталость пришла разом — такая бывает после первой тренировки, когда до этого месяц не ходил в зал: не боль, а полная пустота в руках, и ноги отдельно от тела.

Он сел на камень.

Двор жил. Свои обирали чужих — снимали пояса, ножи, сапоги; один мужик примерял кольчугу прямо поверх телогрейки и был счастлив; второй тащил два шлема и не мог решить.

— Возьми который поменьше.

— Так меньше и хуже.

— Меньше — по голове. Который велик, тот на глаза съедет, и ты помрёшь слепой.

Мужик подумал и бросил один.

Раненых сносили к башне, и тех, кто ещё поживёт, латали прямо там, на камнях, а тех, кому не жить, уносили внутрь, в казармы, и клали, где было место, а потом клали и там, где места уже не было.

Радим ходил с дощечкой.

Все во дворе были одинаковые: мокрые, чёрные, в чужой крови, с обожжёнными бровями. Дышали ртом. Двигались медленно.

И у всех были подняты лица.

У колодца сидел Ждан со своей косой и рассказывал троим, как оно было, и по рассказу выходило складнее, чем на самом деле.

— А он на меня, а я его — вот так.

— Ты его так не мог. Он с той стороны шёл.

— С какой той?

— С той, где я стоял. Я видел.

— А чего ж ты его тогда не?

— А я его и.

Они засмеялись все разом, дурными голосами, и смеялись дольше, чем это стоило.

Они не понимают, что это не конец. Или понимают, и им плевать.

Барон и его крепость стоят. Это, оказывается, целая новость.

Викель сел рядом, тяжело.

— Сколько людей потеряли? — спросил Виталий.

— Позже.

— Сколько, Викель.

— Радим считает.

— Он мне не скажет, пока ты не разрешишь.

Викель пожевал.

— Девять, — сказал он. — Из тридцати. И деревенских пятеро. И раненых столько, что считать неохота.

— А их?

— А их я не считал, барон. — Викель посмотрел на пролом, из которого всё ещё шёл дым. — Но если считать, то там четверть их войска лежит. Может, треть.

Виталий кивнул.

Треть за полдня, и я ещё стою. В книгах после такого враг уходит.

Он поднялся на стену и посмотрел вниз, за крепость, куда ушли кошки. Осока. Вода. Никого.

— Котов кто видел? — спросил он у ближнего лучника.

— Так они ж со стены прыгнули, барон.

— Обратно не выходили?

Лучник подумал.

— Обратно не видел.

Виталий обошёл всю стену и спросил ещё у шестерых. Обратно не видел никто.

Пятеро ушли и не вернулись.

Ладно. Отошли, перегруппируются, у них своя война, я в неё не лезу.

Она сказала: «Куда полезут, туда придём». Она пришла. Она не говорила, что останется.

Он стоял на стене и держал эту мысль на расстоянии вытянутой руки, потому что подпускать её ближе было некогда.

Внизу, в поле, кресвелово войско не уходило. Оно перестраивалось.

Виталий смотрел, как это делается, и не понимал, что видит: строй не собирали в клин, пехоту отвели назад, конных отвели ещё дальше.

Освободили середину. Прямо перед воротами, в двух полётах стрелы, стало пусто.

— Викель.

— Вижу.

— Что они делают?

— Не знаю, барон.

По полю пошли волы — восемь, парами, и погонщиков при них было больше, чем волов.

Они тащили телегу, ту самую, крытую, с рогожей. Тащили медленно, не по сухому, а по краю низины, и на каждом шагу подкладывали под колёса доски. Второй воз шёл следом, и на втором возу что-то лежало под мокрой шкурой, и рядом шли трое и никого не подпускали.

— Таран? — сказал кто-то на стене.

— Где ты видел таран на телеге?

— А чего тогда?

— Требушет, — сказал третий уверенно. — Я требушет видал.

— Ты козу видал.

Волы встали. Погонщики отцепили постромки и увели скотину бегом, оглядываясь.

К телеге подошли шестеро и взялись за рогожу.

Стащили.

На стене замолчали все разом.

Виталий смотрел вниз и в первую секунду не понял, потому что то, что он видел, здесь быть не могло.

На телеге, на дубовой колоде, обхваченной железными обручами, лежала труба. Короткая. Толстая. Не литая — склёпанная из полос вдоль, и по полосам сидели обручи, один к одному, как на бочке.

Её не наводили. Её не на что было наводить: её просто положили в колоду и стали подбивать под неё клинья, глядя на ворота.

Рядом сгружали каменные ядра — тёсаные, круглые, одинаковые.

И бочонок. Один-единственный бочонок, который несли вдвоём и несли так, как не носят порох те, кто с порохом привык.

Нет.

Нет, ребята. Нет.

Не в этом мире. Тут магия вместо всего, тут коня подковать — событие, тут мне объясняли, что железо дорогое и лишнего железа не бывает.

А у вас на телеге огромная бомбарда.

Викель стоял рядом и смотрел вниз с тем же лицом, с каким смотрели все.

— Это что, барон?

— Это пушка.

— Зачем?

Виталий не ответил. Он смотрел на обручи — как они сидят, и сколько их, и что полосы под ними идут вдоль, а не поперёк.

Кресвел этого не делал. Кресвелу это дали. Его подготовили к тому, что в крепость через стену он не войдёт. Что же, спасибо тому кто в меня верит. А вот пушка это плохо, здоровенная такая, наверное разнесет не только ворота но и стены с башней.

Внизу, у трубы, человек с бородой лопатой опустился на колени возле колоды и стал ровнять под ней землю ладонями. Земля шла под его руками, как тесто.

— Ворота, — сказал Виталий.

— Что?

— Уводи людей от ворот, Викель. Всех. Прямо сейчас.

Римма

Она проснулась не от звука.

Открылись глаза — и всё. Сердце шло часто, как после лестницы. В комнате было темно и тихо, и тишина стояла неправильная, а чем неправильная — Римма сказать не могла.

Опять.

Она полежала, считая до десяти. Считать помогало дома. Здесь не помогло.

Эда сидела на лежанке у двери. Одетая.

— Ты чего не спишь? — спросила Римма.

— А вы?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю, — сказала Эда и встала.

Римма накинула плащ поверх рубахи и сунула ноги в башмаки. Пол был холодный. От холода в голове становилось чуть яснее.