— Пойду посмотрю.

— Куда?

— В коридор.

— Ага, — сказала Эда. — Одна.

В коридоре горели два фонаря, и у поворота стоял Бренн.

Он был в кольчуге. Он был в кольчуге все три недели, каждую ночь, и Римма давно перестала спрашивать, когда он спит. За ним, у лестницы, стояли четверо её гвардейцев. Пятый сидел на ступени и точил что-то маленькое, и на звук шагов поднял голову.

— Госпожа.

— Что-то не так, — сказала Римма.

Бренн выпрямился.

— Что именно?

— Не знаю. — Она услышала, как это прозвучало, и всё равно повторила: — Не знаю. Просто не так.

Он не усмехнулся. Это она в нём и ценила: он никогда не усмехался на такое.

— Здесь крепость Торнео, госпожа, — сказал он. — Ворота заперты изнутри, ключи у меня. На каждом ярусе мои люди, внизу дежурный от ордена. Стены в три локтя. Тревожиться тут не о чем.

— А если всё-таки есть?

— Тогда я подниму людей и разбужу весь город, а вы будете смеяться надо мной до самого замка. — Он кивнул на дверь. — Идите спать, госпожа. Я постою.

Она уже повернулась.

Внизу что-то упало.

Не уронили — упало. Тяжёлое, живое, с той короткой возней после, какая бывает, когда человек пытается встать и не встаёт.

Бренн двинулся к лестнице раньше, чем звук кончился.

Из темноты снизу вышел Ленц.

Он держался за бок. Между пальцами у него было мокро, и мокрое капало на ступени, и он не смотрел ни на пальцы, ни на ступени.

— Напали, — сказал он.

— Кто? — спросил Бренн.

— Не знаю.

— Сколько?

— Не знаю. — Ленц сел на ступень, потому что ноги его туда посадили. — Внизу человек двадцать. Может, тридцать. Есть с ножами, есть телесные. И есть наши.

— Чьи наши?

— Орденские. — Он поднял голову. — Я с ними ел за одним столом. Вон того, рыжего, я знаю четыре года.

Бренн ничего не сказал на это. Он повернулся к гвардейцам.

— Двое — поднять всех. Тихо, без рожка. Ты — вниз по чёрной, найти маршала. Найдёшь — скажешь, что госпожа со мной. Ты — за магистрой Веллой.

— Магистра в крепости, — сказал Ленц. — Она ночевала здесь.

— Тем лучше.

Двое ушли вниз. Двое побежали по коридору. Римма стояла и смотрела, как пустеет её ярус.

— Ленц, — сказала она. — Путь вниз свободен?

— Был. — Он поморщился и прижал руку крепче. — Когда я шёл — дрались в трапезной. Сейчас не скажу.

Эда подошла к окну и посмотрела вниз. Просто посмотрела и вернулась.

— Высоко, — сказала она.

Римма это и так знала. Комнату ей отвели на верхнем ярусе, над двором, и из окна было видно полгорода, и в первый вечер она даже подумала, что это красиво.

— Значит, вниз, — сказал Бренн.

В нижнем зале никто не дрался.

Римма поняла это раньше, чем увидела зал: не было звука. Шли по лестнице, готовые к грохоту, к крику, к чему угодно, — а внизу было тихо, как в церкви.

Пол был занят.

Она не считала. Потом, много позже, она пыталась вспомнить, сколько их лежало, и не могла: память сохранила только то, что идти пришлось не по полу, а между тел.

Двое её гвардейцев. Трое чужих. Старик-привратник, которого она за месяц ни разу не спросила, как зовут.

— Не смотрите, — сказал Бренн, не оборачиваясь.

— Смотрю.

— Тогда смотрите под ноги.

До наружной двери оставалось шагов двадцать.

Из бокового прохода вошла магистра Велла.

Вот она.

Мысль пришла целиком, готовая, будто лежала и ждала.

Три недели заботы. Раз в три дня присылала спросить, как я сплю, не болит ли рука. Коварная…

Велла подняла ладонь и ударила.

Мимо них.

Бренн вскинул щит — Римма увидела, как воздух перед ним пошёл рябью, — и щит оказался не нужен: удар прошёл в сторону, туда, где из казарменного прохода выходили люди.

Их было трое. Все трое в орденском сером.

Первому Велла свернула шею воздухом, не подходя. Второй успел закрыться, и она сняла его защиту одним движением, как снимают крышку с горшка, и второй сел на пол и больше не встал. Третий побежал.

Она убила его в спину и даже не сбилась с шага.

Римма стояла и смотрела.

Она видела магов в зале Майзы каждый день. Она видела, как гоняют по столешнице каплю воды, как зажигают свечу пальцем, как один парень из старших держал в воздухе камень с кулак и гордился этим целую неделю. Она думала, что примерно понимает, что такое сильный маг.

Она не понимала.

— Госпожа Торнео, — сказала Велла. Дыхание у неё было ровное. — Наверх. Быстро.

— Наружу ближе, — сказал Бренн.

— Наружу заперто. Наверх.

И тогда в проходе за её спиной стало светло.

Их вошло много. Впереди маги — четверо, пятеро, Римма не разобрала; за магами люди с копьями и мечами, обычные люди, без гербов и без знаков, и от того, что они были без знаков, стало хуже, чем если бы там был чужой герб.

Впереди всех шла Майза.

Она была в том же буром платье, в каком ходила по залу. Она хромала на правую, как хромала всегда к вечеру. В руке у неё ничего не было.

— Госпожа Торнео арестована именем короля, — сказала Майза. — Не сопротивляйтесь, и все останутся живы. Это касается и вас, магистра.

Она подавала мне тряпицу.

Она говорила: приходи ко мне, если станет совсем худо.

Римма стояла и не могла отвести глаз от её хромой ноги.

— Именем короля, — повторила Велла. — Ты хоть грамоту привезла, или так, на память выучила?

— Отойди, Велла.

— Тридцать один год, — сказала Велла. — Тридцать один год ты не могла удержать ровный щит дольше пяти вдохов. Помнишь, я тебе говорила? Ты тогда обиделась.

Майза не ответила.

— Наверх, — сказала Велла, не оборачиваясь. — Все. Бегом.

Бренн взял Римму за плечо и толкнул к лестнице.

Она обернулась один раз, уже на ступенях.

Велла шла на Майзу через весь зал, спокойно, по трупам, и воздух между ними горел без огня, и люди с копьями расходились от них полукругом, широко, как расходятся от драки собак.

В покоях Бренн задвинул засов. Засов был хороший, дубовый, и обоим было понятно, чего он стоит.

Гвардейцев осталось шестеро.

Римма подошла к окну.

Внизу шла война. Не резня, как в зале, — война: во дворе стояли люди Торнео, стояли плотно, и в них били с трёх сторон, и они держались. Кто-то жёг фонарь на стене — не жёг, а тушил, и тушил магией, и от этого на дворе становилось всё темнее. У конюшенных ворот дрались двое против шести. Дальше, за стеной, горел квартал.

— Сколько их? — спросила она.

— Много, — сказал Бренн. — Больше, чем внизу было.

— Отсюда спуститься можно?

Он посмотрел вниз, потом на неё.

— Верёвок на такую высоту у меня нет. И если бы были — вас снимут в воздухе, как грушу.

— Значит, вниз с боем.

— Госпожа…

— Ты знаешь другой выход?

Бренн молчал. Он не любил врать, а другого выхода не было, и врать пришлось бы.

— Дайте мне сложить людей, — сказал он наконец. — Клином. Я впереди, вы в середине, маг сзади. Ленц, ты держишься?

— Держусь.

— Тогда…

Засов треснул и вылетел.

Майза вошла первой.

За ней трое в сером. Дверь за ними закрылась сама.

У Майзы горел рукав. Не пламенем — тлел, чёрным по бурому, и левую щёку ей рассекло, и кровь шла в морщину у рта и там останавливалась.

Значит, Велла…

Римма не додумала. Не было времени, а потом не стало и желания.

— Госпожа Торнео, — сказала Майза. Голос у неё был тот же, что в зале. Немного усталый. — Идёмте. Вас доставят в Айронвейл и будут судить по закону, честно, при свидетелях. Если пойдёте сейчас, все, кто стоит вокруг вас, доживут до утра. Если нет — не доживёт никто, и начнём мы не с вас.

— Архимаг этого не оставит, — сказал Ленц.

Майза посмотрела на него так, как смотрят на ученика, сказавшего глупость не первый раз.

— Архимага здесь нет, мальчик.

— Он вернётся.

— Вернётся, — согласилась она. — А тут уже никого не будет. Ни её, ни тебя, ни меня. Что он оставит, кому и как — это вопрос для тех, кто доживёт.