Ленц открыл рот.

Маг справа шевельнул пальцами, и у Ленца на горле сомкнулось невидимое. Он захрипел и схватился за шею. Ногти скребли по пустому месту.

Майза улыбнулась.

Это было хуже всего остального, что случилось в ту ночь. Римма видела эту улыбку двадцать шесть раз, у доски с чёрточками, и она была тёплая.

Бренн ударил огнём.

Огонь получился плохой — короткий, рваный, сделанный на бегу. Маг слева принял его на ладонь и отвёл в потолок. Балка занялась и потухла.

— Это всё? — спросила Майза.

Эда шагнула вперёд и повела рукой.

Путы на горле Ленца лопнули. Он упал на колени и задышал.

В комнате стало тихо.

Римма смотрела на свою служанку. Бренн смотрел на свою служанку. Гвардейцы смотрели на свою служанку.

Ленц не смотрел. Ленц вытирал рот и поднимался, и на лице у него было только одно — что он опоздал на полсекунды и что это его вина.

Он не удивился.

Он единственный не удивился.

— Ну наконец-то, — сказала Майза. — Столько лет. Столько лет ты возила ей тазы, и я ни разу тебя не поймала. Хорошая работа, девочка.

— Уведи её, — сказала Эда Бренну. Своим голосом. Тем самым, каким уговаривала есть в детстве.

— Живой или мёртвой, — сказала Майза магам. — Остальных в расход.

Дальше Римма помнила кусками.

Двое магов ударили огнём разом. Огонь пошёл не струёй — простынёй, до стен. Ленц выбросил руки, и над Риммой встало прозрачное. Стало жарко. Потом жарче. Потом жар отодвинулся.

Эда вышла вперёд под самое пламя.

Она подняла ладони, и огонь встал перед ними стеной, и стена начала гнуться. Струи били в невидимое и рикошетили — вниз, в половицы, вверх, в балки. Пахнуло горелой шерстью от ковра.

Эда свела руки — так черпают из бочки, — и невидимое выгнулось внутрь.

Огонь пошёл обратно.

Один маг успел уйти в сторону. Второй не успел. На нём вспыхнула одежда, потом волосы, потом он закричал и упал, и покатился по полу, сбивая пламя.

Эда топнула.

Половица рядом с ним встала на ребро — просто встала, как крышка сундука. Маг перекатился ещё раз и лёг головой в открытое.

— Так, — сказала Эда.

Доска упала на место.

Римма отвернулась. Звук она всё равно услышала.

Эда топнула второй раз, и по полу пошла волна. Доски встали дыбом одна за другой, дошли до чужих и взялись за них, как сухие руки: за щиколотки, за колени, поволокли вниз. Майза качнулась. Маг рядом с ней ушёл в пол по бедро.

Ленц развёл руки, и над ладонями у него закрутились два диска — тонких, с рваным краем, гудящих.

Он бросил.

Первый диск снял голову тому, кто застрял в полу. Второй вошёл в защиту Майзы и рассыпался в ней, как ком снега о стену.

Майза чиркнула воздух пальцами.

Эду швырнуло назад. Она сбила Ленца, оба покатились к стене, и пока они барахтались, чужие выбрались из пола.

— Вперёд! — крикнул Бренн.

Гвардейцы пошли в клинки.

Они шли, как ходят люди, которые всё понимают: молча, пригнувшись, вразнобой, чтобы не собрать всех одним ударом. У двоих на клинках горело — та слабая огненная кромка, которой учат в дружинах и над которой в ордене смеются. Один достал. Римма увидела, как маг в сером отшатнулся, и на плече у него разошлось серое, и под серым было красное.

Больше никто не достал.

Маг сбивал их толчками воздуха, по одному, коротко, экономно. Майза не сбивала вовсе. Она ловила огонь с их клинков и гасила, и Римма видела, как гаснет кромка на лезвии у смуглого гвардейца, и как смуглый смотрит на своё погасшее лезвие тот последний миг, который у него оставался.

Потом Майза чиркнула пальцами по воздуху — резко, наотмашь.

Трое упали разом. Они схватились за лица. У всех троих изо рта пошла тёмная кровь.

Эда охнула и осела на колено. По боку у неё расползалось кровавое пятно.

— Уходим, — сказала она.

— Куда? — спросил Бренн.

— В окно.

Она даже не встала. Она сделала кистью так, будто отбрасывала со стола крошки, и наружная стена лопнула.

Кусок её — плита в две сажени, с известью, с обрывком гобелена — вышел наружу целиком и лёг плашмя. И не упал. Он завис за проломом, над двором, над темнотой, и покачивался, как лодка у мостка.

— На неё, — сказала Эда.

Римма прыгнула первой, потому что её толкнули.

Плита качнулась под ногами. Эда влезла следом, на четвереньках, и не поднялась. Ленц перебрался сам. Бренн шагнул последним, и когда он шагал, Майза бросила ему в спину петлю, и Эда отмахнулась от петли, не глядя, как отмахиваются от осы.

— Держитесь.

Плита пошла вниз.

Это не был полёт. Это было падение, которому не давали упасть — Римма лежала ничком, вцепившись в край, и видела, как двор идёт на неё, и как разбегаются с дороги люди, и как близко уже брусчатка. Ленц накинул на всех прозрачное. Эда, лёжа, вывернула руку назад — туда, к пролому, — и в проломе кто-то закричал.

Приземлились жёстко.

Плита ударилась углом, встала на ребро и сбросила их. Римму отшвырнуло на два шага. В груди щёлкнуло — тонко, отдельно от остальной боли, и дышать сразу стало можно только наполовину.

Ребро.

Она поднялась. Все поднялись. Ленц хромал, Эда шла, зажимая бок, Бренн потерял где-то шлем и не заметил.

— К конюшням, — сказал Бренн. — Переулками.

Город не работал.

Кареты без лошадей стояли посреди улиц, брошенные. Фонари на набережной не горели ни один. Клеть на стене замерла на полпути, и в клети кто-то был, и Римма увидела это и пошла дальше, потому что стоять было нельзя.

За их спинами, во дворе крепости, люди Торнео всё ещё дрались с людьми без гербов.

Эда и Ленц говорили на бегу.

— Двое сзади, через квартал.

— Вижу.

— Твой правый.

— Взял.

Они говорили коротко, ровно, не глядя друг на друга, как говорят люди, которые работали вместе много раз. Римма бежала между ними, зажимая бок, и слушала, и понимала, что не знает ни одного из них.

Столько лет. Тазы, полотенца, «всё обойдётся».

И ни одного дня, когда бы она не знала, где я.

Конюшни горели.

Они увидели это издалека — не пожар, а свет над крышами, ровный, деловой, — и Бренн остановился и постоял секунду.

— Пешком, — сказал он. — Малые ворота, мост, и вдоль реки. К утру будем у переправы.

— До замка пешком далеко, — сказала Римма.

— Значит, будем идти долго.

Мост она узнала раньше, чем добежала.

Серый камень. Чёрная вода. Город на том берегу горел не ярко, тускло, пятнами.

Я тут была.

Я тут уже стояла.

Ворон на перилах не было. Всё остальное было.

Их догнали в двадцати шагах от моста.

Из бокового переулка ударило, и Бренна сняло с ног, и вокруг него сомкнулись силки — не верёвка, что-то светящееся, тонкое, стянувшееся сразу и до кости. Он упал на колено. Попробовал встать. Силки затянулись туже.

— Уходите, — сказал он.

— Нет.

— Госпожа.

— Нет!

Он повернул к ней голову. Из переулка выходили люди — четверо, шестеро.

— Это приказ, — сказал Бренн.

— Ты мне не можешь приказывать.

— Могу. Один раз. — Он посмотрел мимо неё. — Уводите госпожу. Оба. За мост и вдоль воды.

Эда взяла Римму за локоть.

Римма упёрлась. Эда потянула, и рёбра отозвались так, что в глазах потемнело, и она сделала первый шаг сама, чтобы не сделали за неё.

Она не обернулась.

Она бежала по мосту, и держалась за бок, и ревела — некрасиво, взахлёб, глотая, — и ревела не потому, что было страшно, а потому, что уже знала. Он не догонит. Он не выйдет из переулка через минуту, отряхиваясь и ворча. Не бывает такого.

Три недели он стоял в кольчуге под её дверью, и она ни разу не спросила, когда он спит.

За мостом была стена и малые ворота. Ворота были открыты. Никто их не держал.

Они вышли из города в поле.

Поле лежало ровное, серое, скошенное. Пахло травой и рекой. Стена осталась за спиной, и над стеной стояло зарево, а впереди было темно и пусто до самой опушки.