Виталий поднялся, кивнул и пошёл к двери, чувствуя спиной внимательный светлый взгляд, провожавший его до порога. Уже взявшись за ручку, услышал, как сзади снова заскрипело перо. Старик опять писал.

Римма ждала его в коридоре, у окна, обхватив себя руками, — той же позой, что утром за столом, только теперь в ней читалось не оцепенение, а что-то острое, готовое сорваться. За окном синели сумерки, и в стекле её отражение стояло рядом с ней — такое же тонкое и напряжённое.

— Ну как? — спросила она, едва он приблизился.

Он подошёл — и то глухое, под рёбрами, что тянуло его, вдруг улеглось, будто отпустило.

Вот же дрянь. Рядом с ней — ровно. Отойду — снова дёргает. Как собака на привязи.

Он согнал эту мысль.

— Странно, — Виталий пожал плечами. — Сказал, тело включает защиту, когда мне или тебе грозит смерть. А насчёт твоей магии… я вроде подкинул ему одну мысль, он обещал подумать, и всё такое.

Она стояла, глядя в пол, и Виталий видел, как дрожат стиснутые на локтях пальцы — мелко, безостановочно, она и сама, похоже, не замечала.

— Госпожа Римма. Что он сказал тебе?

Она подняла взгляд — и он не был спокойным. В нём стояла та особая ясность, что бывает у людей, только что услышавших про себя то, чего знать не хочется.

— Что моя магия — не игрушка, — сказала она резко, будто вытолкнула слова силой. — Что если я не возьму эмоции под контроль, магия крови сожрёт мою личность. Разрушит разум. — Голос сорвался на середине, и она на миг замолчала, словно сама испугалась сказанного. — А заодно убьёт и тебя, и всех, кто мне близок. Потому что мы связаны неразрывно. А если совсем худо — выйдет из-под контроля, и тогда пострадают люди.

— Ясно, — тихо сказал он. Сказать было особо нечего. — Ты в порядке?

— Нет. — Она резко, коротко мотнула головой. — Я ничего не понимаю. Мне паршиво вторые сутки, никто толком не объяснит, что со мной творится, а теперь ещё это.

Она замолчала, и по лицу было видно, как внутри что-то ломается — не вслух, не для чужих глаз, но Виталий уловил. Совсем девчонка ведь. Взвалили на неё всё это, а она и поплакать толком не может — при дворе, при слугах, при чужом мужике из другого мира. Держится.

— И знаешь что ещё? — сказала она, и голос вдруг зазвенел от того, что копилось, похоже, всё утро. — Я не понимаю, зачем отец ссылает тебя в этот Крорн! Нам надо быть рядом, учиться держать связь. Ты мой защитник, мой фамильяр — а он гонит тебя за тридевять земель, будто это ничего не меняет!

Вот и она о том же. Ему бы обрадоваться, что не он один считает эту ссылку дуростью. А радости не было.

— Римма, твой отец здесь главный, — сказал он как можно спокойнее. — Его слово — закон. У меня выбора нет.

Она сжала губы, будто хотела добавить что-то и передумала. Что тут скажешь — правда, и от этой правды ей только хуже.

— Я поговорю с ним ещё раз, — сказала она наконец, тише, но с той же упрямой твёрдостью, которую Виталий уже научился узнавать. — Попробую рассудить.

Римма развернулась и пошла по коридору — быстро, не оглядываясь, тем шагом, каким обычно ходит прислуга: голова опущена, плечи прямые, будто спешит по делу, которого на самом деле нет.

И чем дальше она уходила, тем отчётливее снова тянуло под рёбрами — та самая привязь, глухая и настырная. Ну конечно. Отошла — дёрнуло. Он привалился к стене и стал ждать, пока отпустит.

Ладно. По крайней мере, теперь ясно, почему у меня руки в железо превращаются. Вопрос только, что с этим делать вечером на мечах. Если угрозы жизни не будет — и железным не стану, и они просто отходят меня деревяшками по бокам. Ну и ладно, меч-то тренировочный. Синяки — не череп раскроить. Пройду в ноги, поставлю на болевой, научу местных петушков стучать ладонью по земле, когда руку выкручивает из сустава. Пусть поглядят, чем в моём мире мужики после работы развлекаются.

Он развернулся и пошёл к казарме — впервые за весь этот длинный, вязкий, ненастоящий день с чем-то похожим на удовольствие впереди.

Виталий

В комнате Виталия уже стемнело. Единственная свеча на грубом столе догорала неровно, роняя капли воска на блюдце подсвечника, и выхватывала из полумрака только половину комнаты — широкую кровать у стены, кувшин с водой да ворох его вещей, сваленных на табурет. За окном стоял тягучий, без единого огня, вечер.

Лина сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела, как Виталий возится, скидывая верх одежды. Смотрела молча, долго, тем прямым немигающим взглядом, к которому он уже успел привыкнуть.

— Ты куда это? — спросила она, не поворачивая головы.

— Бренн зовёт. Немножко подраться.

Лина медленно повернула голову. Брови сошлись.

— Что случилось? Зачем?

— Не насмерть.

Лина нахмурилась сильнее — не испуганно, скорее озадаченно. Подтянула колени ближе, упёрла в них подбородок.

— В чём тогда смысл? Бить друг друга, если не убивать. У нас так только мужики в деревнях, и то нет-нет да и порубят друг друга топорами, захмелев.

Действительно. Как ей объяснить спорт, если у них тут либо охота, либо война, либо казнь. Никакого промежутка, где мужики просто мутузят друг друга ради удовольствия и уважухи, а потом жмут руки и идут пить пиво. Тут либо всерьёз, либо никак.

— Выпустить пар, — сказал он, затягивая ремень на штанах. — Силой помериться. Не рискуя жизнью. У нас это спортом называется. Дерёшься по правилам, кто кого положит, тот и молодец. И никто не помер.

Лина обдумала это, покатала где-то у себя внутри — и, судя по лицу, так до конца и не поверила.

— Странные вы там, в своём мире, — сказала она наконец. — Бить, но не до смерти. Всё у вас наполовину.

— Есть такое, — согласился Виталий. — Наполовину и по правилам.

— По правилам, — повторила она с непонятной усмешкой и качнула ногой в воздухе. — У нас правила одни. Кто сильнее, тот и прав. А кто прав, тот и живой. Просто.

Он не нашёлся, что ответить. В её словах была та ровная, спокойная жестокость, с которой здесь, кажется, рождались, — не злая, просто такая, как есть, как снег зимой и грязь весной.

Она пожала плечами — не убеждённая, но и не спорящая дальше, — и снова отвернулась к окну, к своей черноте.

— Иди. Только не умри там без причины.

— Постараюсь.

Он подхватил со скамьи кольчугу — тяжёлую, холодную, ту самую, Бреннову, — перекинул через плечо и вышел, оставив Лину сидеть на подоконнике наедине с догорающей свечой.

Тренировочный зал встретил его запахом пота, старого дерева и металлической стружки — здесь явно точили оружие постоянно, судя по серому слою пыли, осевшему вдоль стен. Пол был истёрт до блеска, доски посветлели там, где годами топтались ноги, а по углам стояли стойки с деревянными мечами, палками и щитами, обмотанными потемневшей кожей. Пара факелов чадила на стенах, и тени от них ходили по полу, как живые.

Бренн стоял посередине, скрестив руки. Рядом с ним, привалившись к стойке с деревянными мечами, стоял Викель — жевал что-то за щекой и разглядывал Виталия с ленивым любопытством.

— Викель или я, барон, кого в соперники выбираешь?

— Викель.

Виталий бросил кольчугу на пол у стены — в ней было не подраться, тяжесть только мешала бы, — подошёл к стойке, взял деревянный меч и щит. Встал в центр круга.

— Готов? — спросил Бренн.

— Да.

— Викель начнёт слабо, — объяснял правила Бренн. — Затем начнёт ускоряться и атаковать сильнее. Покажи всё, что умеешь. В этом поединке можешь сдаться — это тренировка, здесь это допустимо.

Ага, уже сдаюсь. Сейчас познакомлю Викеля с боевым самбо.

Викель наконец оттолкнулся от стойки, взял деревянный меч, покрутил в руке — привычно, легко, так, что дерево свистнуло в воздухе. Крутанул восьмёрку, рассёк воздух перед собой несколько раз, устрашая соперника. Показуха, конечно, но за показухой чувствовалась рука, которая делала это тысячи раз.