Потом снова подумала о словах Бренна.

Он неправ. Я не выбирала. Меня выбрали.

Но лицо было ровное.

Это она умела.

Виталий

Ворота были открыты.

Не выломаны, не сорваны с петель — просто открыты. Одна створка вросла в землю нижним углом, и её, судя по бурьяну в проёме, не двигали года три. Вторая висела на одной петле и чуть покачивалась.

Виталий остановил телегу перед этим проёмом и некоторое время смотрел.

Крепость. Моя крепость.

Стена шла от ворот в обе стороны — сухая кладка, местами провалившаяся, поросшая по гребню травой и молодыми деревцами. С правой стороны в ней зияла дыра, через которую свободно прошла бы корова. Внутри двора — сараи с проваленными крышами, кучи мусора, козы. Главная башня стояла в глубине: приземистая, тяжёлая, единственное, что здесь построили на совесть. Из бойницы второго яруса тянулся дым.

Кто-то там топил печь. В июле.

На стене, у ворот, стояли двое. Копья держали так, как держат жерди, — прислонив к плечу и не думая о них. Один был откровенно пьян: стоял, покачиваясь, и глядел на приехавших с тем ленивым любопытством, с каким смотрят на телегу с навозом.

За спиной у Виталия молча остановились Викель и четверо. Радим на своей кляче остался чуть позади.

— Ну и? — сказал Викель, не поворачивая головы. — Заезжаем, барон?

— Погоди.

Виталий смотрел не на башню. Он смотрел на людей.

Их набралось десятка полтора — гарнизон, надо полагать. Выходили из сараев, из-под навеса, откуда-то из-за конюшни. Не строились, не хватались за оружие — просто выходили и смотрели. Кожаные куртки, ржавые шлемы у половины, у троих вообще ничего, кроме дубин. Мужики как мужики. Немолодые, мятые, с красными лицами.

Пятнадцать. Может, шестнадцать. Ни одного, кто держал бы копьё правильно.

А ещё дальше, у самой деревни, стояли крестьяне. Их было больше — десятка три, — и они не подходили. Смотрели издалека, из-за плетней, из-за телег, как смотрят на грозу, которая идёт стороной и может свернуть.

Виталий слез с телеги. Отряхнул штаны. Пошёл вперёд.

Из башни навстречу вышел старик.

Он был не таким, каким Виталий его представлял. Не жирный, не наглый. Высокий, сухой, с прямой спиной, в старой, но чистой одежде. Седые волосы зачёсаны назад. На поясе — меч, и по тому, как он висел, было видно, что человек носит его всю жизнь.

Он спустился с крыльца, остановился в десяти шагах и сложил руки за спиной.

— Кастелян Гурт, — сказал он. Не поклонившись. — Управляю Крорном пятнадцать лет. С кем имею честь?

— Виталий. Барон Крорнский.

Он достал печать. Показал.

Гурт посмотрел на неё внимательно, дольше, чем нужно, — и Виталий понял: старик читает не печать. Читает его самого.

— Слышал, — сказал Гурт наконец. — Иномирец, которого маркграф поднял в бароны за поединок. Весь тракт об этом говорит. — Пауза. — Что ж. Добро пожаловать, господин.

— Спасибо.

— Только вот в чём дело. — Кастелян не двинулся с места. — Маркграф Торнео должен мне жалованье за четыре года. Мне и людям. Пятнадцать лет я держал эти стены, кормил гарнизон из своего кармана и не получил ни медяка. Пока долг не будет возмещён, я не сдам ключей и не съеду из башни. Это моё право по обычаю.

Он произнёс это ровно и почти скучающе — как человек, который повторял такое не раз и знает, что работает.

За его спиной ухмыльнулись. Кто-то из гарнизона хмыкнул. Один сплюнул.

Виталий помолчал.

Ключей. Он сказал — ключей. От ворот, которые не закрываются.

Ладно. Поговорим на твоём языке, старик.

— По обычаю, — повторил Виталий. — Хорошо. Тогда по обычаю и спрошу.

Он шагнул ближе к башне, задрал голову к перилам.

— Пятнадцать лет ты кормил гарнизон из своего кармана. Ни медяка, говоришь, не видел. — Он повёл рукой по двору: пьяный на стене, обглоданные кости у костра, дыра в стене, в которую пройдёт корова. — Небогато кормил. А карман-то откуда?

Лицо Гурта не дрогнуло. Совсем.

Вот это интереснее любого ответа. Человека, которого ткнули в карман, обычно перекашивает. Машет руками, зовёт бога в свидетели. А ты стоишь. Ты знал, что я спрошу. И заранее решил, что не ответишь.

— Не понимаю, о чём вы, господин.

— Понимаешь.

Виталий не стал спорить. Спорить было не с кем — старик и не думал ничего доказывать.

— Маркграф тобой недоволен, Гурт. Тем, как ты держал его крепость. Стенами, воротами, гарнизоном, который жрёт у крестьян. Тем, куда пятнадцать лет утекали деньги. Он не прислал бы меня, будь он доволен. И к себе бы не звал.

Он выждал.

— Так что дорог у тебя две. Первая — садишься на коня и едешь к маркграфу. Сам. Сегодня. Отвечать за пятнадцать лет.

Про вторую Виталий не сказал ничего.

И не нужно было. Гурт стоял и слушал то место, где должна была быть вторая дорога, — и по лицу его было видно, что считать он умеет не хуже своих крестьян.

Тишина стала другой.

Викель за спиной чуть переступил с ноги на ногу — Виталий услышал, как скрипнула кожа.

— Ладно, — сказал Виталий громко, так, чтобы слышали все. — Давай по-простому. Я не буду спорить с тобой про обычай. Я не юрист.

Он обвёл рукой стены.

— Я осадил вашу крепость.

Кто-то из гарнизона фыркнул. Пьяный на стене заржал в голос.

— Смейтесь, — согласился Виталий. — Только посчитайте. Ворота у вас не закрываются — я в них въехал на телеге. В стене справа дыра, в которую пройдёт корова. Прятаться вам негде. Провизии в крепости нет — я вижу ваши рожи, вы жрёте у крестьян, а не из амбара. Амбара у вас вообще нет, я его отсюда не вижу.

Он повернулся к деревне.

— А крестьян я к вам больше не пущу. С сегодняшнего дня. Ни хлеба, ни воды, ни бабы.

Он повернулся обратно.

— Так что вы уже в осаде. Просто ещё не заметили.

Смеяться перестали.

— Теперь считайте дальше. Со мной пятеро. Сир Викель — рыцарь маркграфа, мастер меча и боевой маг огня. Четверо солдат Торнео, каждый воевал. — Он сделал паузу. — И я. Вы слышали, что я делаю руками, если вам про меня рассказывали. Если не слышали — спросите вон у того, который на стене. Он, кажется, знает, раз так весело ему.

Пьяный перестал качаться.

— Вас пятнадцать, — продолжал Виталий. — Пятнадцать пьяных мужиков с дубьём. Бросьтесь на нас — половина ляжет во дворе, остальные побегут через дыру в стене. И вот тут начинается самое интересное.

Он подождал.

— Тех, кто побежит, я не буду ловить. Их поймают крестьяне. Знаете почему? Потому что я объявлю: кто приведёт мне живого солдата Крорнской крепости — освобождается от податей на два года.

Вот тут по двору прошёл настоящий шорох. Не страх — расчёт. Виталий видел, как несколько человек переглянулись.

Работает. Средневековые они или нет, а считать умеют.

— Ну и последнее, — сказал он. — Тех, кто переживёт бойню, повесим. Всех. Викель, у нас верёвка есть?

— Найдём, барон, — отозвался Викель скучающе. Он даже не смотрел на гарнизон. Он смотрел на кастеляна, и рука у него лежала на рукояти.

— Найдём, — согласился Виталий. — Так вот. Я даю вам час.

Он огляделся. У ближнего сарая, в куче хлама, торчала жердь. Виталий выдернул её, подошёл к середине двора — туда, где солнце било ровно, — и всадил в землю. Жердь встала криво, он подбил её каблуком и выпрямил.

Тень легла на утоптанную землю чёрной полосой.

Виталий носком сапога провёл черту у самого её конца. Потом отступил на шаг и провёл вторую — там, куда тень доползёт, когда солнце сдвинется.

Все смотрели. Даже пьяный на стене перестал качаться и вытянул шею.

— Вот час, — сказал Виталий и показал на землю. — Тень пойдёт отсюда сюда. Никто из вас потом не скажет, что я не дал времени или обманул со счётом. Считать умеет каждый — тут и считать не надо, тут глядеть надо.