Городок в конце первого дня назывался так незапоминающе, что она забыла название, едва въехали. Гостиница была чистой, с запахом жареного лука и дешёвого эля. Эда пошла устраивать комнаты, Бренн — расставлять людей.

Комната Риммы была наверху, окном во двор. Она сидела у стола и крутила в пальцах монеты, которых Гаспар дал в избытке. Думала о том, сколько здесь стоит хлеб, сколько конь и сколько человек.

Потом на лестнице послышались шаги.

Тяжёлые, неосторожные. Не Эда — та ходила тихо. Не Бренн — тот ходил как кот.

Стук. Резкий, нетерпеливый.

— Госпожа. Откройте. Срочное письмо от вашего отца.

Римма не двинулась.

Гонец? Здесь? Ночью?

Гонец от отца шёл бы к Бренну. Гонец от отца не стучал бы в дверь женской комнаты в полночь, минуя сорок человек охраны во дворе.

— Госпожа? — Голос стал настойчивее. — Это срочно.

Она молчала. Стояла в трёх шагах от двери и слушала собственное сердце.

— Госпожа, я не могу ждать.

Ручка дёрнулась.

И тогда рука её вспыхнула болью.

Не порезом — изнутри, будто под повязкой развернулось что-то живое. Ткань потемнела мгновенно. Кровь пробила бинт и пошла не вниз, как положено крови, а вверх: тонкой струйкой поднялась над ладонью, свилась в воздухе тугим маленьким фонтаном и повисла, дрожа.

Римма смотрела на неё и не дышала.

Кровь висела перед ней, тёмная, живая, и медленно поворачивалась — как поворачивается голова зверя на звук.

За дверью что-то произошло.

Не крик. Возня — короткая, глухая, будто человек оступился и налетел плечом на стену. Потом всё стихло, разом, как обрезало.

Фонтанчик осыпался. Две капли упали на половицу и остались лежать, чёрные в темноте.

Стук.

— Госпожа Римма? — Голос Эды, обычный, чуть сонный. — Всё хорошо? Мне послышалось.

Римма подошла и открыла дверь.

Коридор был пуст. Эда стояла со свечой, в наспех накинутом платке, босая. Больше никого.

— Ко мне стучали, — сказала Римма. — Мужчина. Назвался гонцом отца.

Эда посмотрела ей за плечо, в комнату. Потом в коридор. Потом снова на неё.

— Я никого не видела, госпожа, — сказала она. — Я шла по коридору, на лестнице никого не было. Там солдаты стоят, они бы чужого не пустили.

Пауза.

— Может, это сны ваши, госпожа. Вам бы поспать. — Она склонила голову. — Простите мою наглость. Принести успокаивающего отвара?

Римма посмотрела на её лицо — круглое, привычное, встревоженное ровно настолько, насколько положено тревожиться служанке, которую разбудили.

— Не нужно, — сказала Римма.

— Хотите, посплю у вас на полу?

— Нет. Иди.

Эда поклонилась и ушла.

Римма закрыла дверь. Постояла. Потом опустилась на пол и потрогала пальцем каплю на половице. Кровь была ещё тёплая. Своя.

Она перебинтовала руку сама, в темноте, зубами затягивая узел.

Легла.

И заснула быстрее, чем ожидала.

Утром она вышла раньше, чем её разбудила Эда. Неожиданно для себя она выспалась: дурные сны подарили ей ночь отдыха, и за это она была им благодарна.

Двор внизу уже жил: лошади, голоса, звон ведра. Бренн распоряжался, кто-то ругался с конюхом из-за овса. Обычное утро, серое и деловое, и после ночи оно казалось почти оскорбительно спокойным.

Римма прикрыла за собой дверь — и остановилась.

На дощатом полу, у самого порога, темнело пятнышко. Небольшое, с виноградину, уже впитавшееся. Рядом — россыпь мелких капель, будто кто-то встряхнул мокрой рукой.

Она подняла глаза. На бревенчатой стене напротив двери, на уровне груди, — ещё капли. Три или четыре. Тонкие, вытянутые: так брызжет, когда бьют.

Римма опустилась на корточки. Тронула пятно. Сухое.

И вот тогда она почувствовала запах.

Не носом. Чем-то другим, что появилось в ней недавно и чему ещё не было имени. Кровь пахла тепло, тяжело, металлом и солью — и запах был чужим. Не её. Ей не нужно было объяснять, откуда она это знает. Она просто знала, так же ясно, как знала, какого цвета небо.

Она сидела на корточках у собственного порога и думала — ровно и медленно, как учил отец.

Человек стучал в мою дверь. Дёргал ручку. За дверью была возня. Здесь его кровь.

Значит, в коридоре был кто-то ещё.

Эда пришла через минуту — и не увидела ни человека, ни крови. И пятна на стене на уровне груди тоже не увидела. Было темно, и она была сонная.

Всё бы ничего. Но она сказала что никого не видела.

Чья это кровь и что тогда слышала Эда?

Внизу Бренн крикнул, что лошади готовы.

Римма поднялась, вытерла палец о подол — так, чтобы не осталось следа, — и пошла вниз, придерживая перебинтованную руку.

Оседлали лошадей, и отряд двинулся на Солдар.

— Сир Бренн. Вы служите отцу тридцать лет. Вам никогда не хотелось… не служить?

Он подумал. Не отмахнулся — правда подумал.

— Хотелось, госпожа. Пару раз. — Он поправил повод. — Только это невозможно. Ваш отец не волен отпустить марку. Вы не вольны перестать быть его дочерью. Я не волен снять присягу. — Пауза. — Даже ваш барон-иномирец не волен отказаться от титула и приказа маркграфа.

— И что же, никто не свободен?

— Свободен, госпожа. — Бренн смотрел на дорогу. — Каждый выбирает, чем себя привязать. А потом живёт с тем, что выбрал.

Эда ехала рядом и вполголоса переругивалась со своей лошадью.

Отец привязан маркой. Бренн — присягой. Виталий — титулом и тем, чего мы оба не понимаем.

А у неё — жалованье. Три медяка в месяц, стол и кров. Тоньше цепи не бывает: порви и уходи, никто не хватится.

И всё равно она здесь. Ночью встаёт на стук. На полу спать просится.

Римма смотрела на неё.

Из всех, кто едет сейчас по этой дороге, только она держится не за цепь.