— Вот именно, — сказал Геллерт.

И повернулся к дочери.

Она уже знала. Дворянин с пробудившейся магией обязан пройти обучение в Солдаре. Отказ — повод для короны. Утаить носителя — повод вдвойне.

Да и сама она была готова. Ей нужна была помощь, а кто, как не архимаг и магистры, разберётся с её недугом.

— Ты едешь в Солдар, — сказал отец. — Завтра на рассвете.

Она молчала. Ждала остального: он никогда не давал одну причину, если их было три.

— Ты поедешь потому, что этого требует закон, и Злободан не получит повода сказать, что Торнео прячет ведьму, — начал он, загибая пальцы, как загибал, когда учил её считать доходы марки. — Ты поедешь потому, что Коррин — мой вассал, и слово архимага для магов выше слова сюзерена: пока ты его ученица, тебя нельзя тронуть, не сломав магический закон. И ты поедешь потому, что он единственный, кто способен научить тебя обращаться с тем, что в тебе сидит, — а если не научит, оно тебя съест раньше, чем это сделает Айронвейл.

Он замолчал. Потом добавил тише:

— И потому, что там ты в безопасности. Родовой замок — в двух часах от городских ворот. Если Айронвейл выступит — ты не поедешь ко мне. Ты пойдёшь в замок.

— А вы?

— А я останусь здесь, — сказал отец спокойно. — В поместье. С малым гарнизоном.

Римма поднялась.

— Это дом с бойницами по пояс. Его возьмут за один день.

— Именно поэтому.

Он снова посмотрел на карту.

— Пока маркграф сидит в открытом доме, у Айронвейла нет повода спешить. Он будет считать, что я стар, слеп и до сих пор в халате. Пусть считает. Мне нужно, чтобы он готовился медленно. Как только я уйду в замок — он поймёт, что я жду войны, и придёт раньше, чем мы будем готовы.

— А потом?

— А потом я уйду в замок. — Пауза. — В нужный день, не раньше.

Он говорил это ровным, будничным голосом человека, который назначил себе срок и решил не думать о нём до срока.

Римма стояла и смотрела на отца, и что-то в ней ломалось — тихо, не для чужих глаз. Она узнавала это лицо. Не то, что гладило засохшую грушу и советовало ей выйти замуж за хорошего человека.

Он примеряет старый доспех. И тот пришёлся впору.

— А Виталий? — спросила она.

— Виталий в Крорне, — сказал отец. — И это не ссылка.

Он положил палец на болота у границы.

— Если Карвест изменит, юг отрезан. Значит, юг должен уметь стоять сам. У него есть Викель, у него есть деньги и у него есть крепость, которую, если он совершит чудо, успеет починить. Я не жду от него чуда. Я жду, что он соберёт хотя бы людей.

— Не слишком ли ненадёжный план — полагаться на чужака? — сказала Римма. — И он не знает ничего из того, что вы сейчас сказали.

— Викель знает, — ответил отец. — Барон человек не здешний, но бойкий. Справится.

Она села обратно.

— Друиды?

— Марра говорила со мной перед отъездом. — Отец чуть заметно скривился: разговор явно был не из приятных. — Пока держится равновесие, Эшкорн не вмешивается ни на чьей стороне. Это их закон, и он старше нашего рода. — Он помолчал. — Но она сказала и другое. Если в южные земли войдёт Озёрный город, или Балетори, или Карвест — равновесия больше нет. Тогда друиды встанут за Торнео.

— Тогда нам нужно, чтобы на Крорн напали, — сказал Ренье задумчиво, и это прозвучало так буднично, что Римма посмотрела на него внимательнее.

— Нам нужно, чтобы на Крорн напали и чтобы Крорн выстоял, — поправил Бренн. — Это, знаете ли, немного разные приказы.

Гонца в Солдар отправили в тот же час. Гаспар отсчитал деньги на дорогу и не поскупился — Римма отметила и это тоже.

Отец нашёл её вечером во дворе, у той самой скамьи с потрескавшимся соколом.

— Ты боишься? — спросил он.

— Да, — сказала она. Врать не имело смысла: он видел её насквозь, и она не собиралась тратить на это силы.

— Я тоже.

Он сел рядом. Взял её руки в свои — те самые, что гладили мёртвую грушу и писали приказы о наёмниках.

— Страх — это нормально. Все боятся. Просто делают, — сказал он. — Иначе будет хуже.

Выехали на рассвете.

Небо было серым, низким, с розовой полосой на востоке — точно таким же, как в то утро, когда она уезжала в Эшкорн. Туман лежал по полям и скрывал ноги лошадей, и отряд будто плыл по молочной реке.

Только теперь всё было наоборот.

Тогда она уезжала за магией и боялась, что её не окажется. Теперь она уезжала с магией и боялась, что её окажется слишком много. Тогда отец провожал её к обряду. Теперь — в столицу, где на неё будут смотреть как на вещь, которую нужно освидетельствовать, взвесить и внести в список.

Он стоял на крыльце. В халате — для чужих глаз.

Изменился он внутри. А снаружи снова надел старое.

— Береги себя, — сказал он.

— И вы.

Она не обернулась. В прошлый раз — чтобы не сорвать маску. Сейчас — ровно потому же.

Ехали два дня. Дорога на Солдар шла через земли Торнео — луга с тёмной землёй, речки, не пересыхающие даже в сухое лето, буковые холмы на горизонте. Отряд был большой: сорок человек, Бренн, Эда.

В первый день, у брода, Эда вдруг сказала, ни к кому не обращаясь:

— Хоть бы боги дали сухую погоду.

Бренн хмыкнул.

— Богов у нас поминают в трёх местах, — сказал он. — В суде, в клятве и когда молотком по пальцу. В остальное время они не мешают. И слава им за это.

Эда фыркнула и замолчала.

Они проехали брод. Вода была низкая, лошади шли спокойно.

Римма ехала и думала о своём сне.

Сотни в капюшонах. Пение. Здание, у которого нет названия.

Она перебирала в памяти всё, что читала: хроники Торнео, старые своды законов, книги о войнах. Богов там поминали ровно так, как сказал Бренн, — в присяге и в судебной формуле. Никаких храмов. Никаких хоров. Никаких костяных колонн.

Если такого не строят — значит, строили. Когда-то.

Мысль была неудобная, и она её отложила. Не выбросила. Отложила.