Римма села, обхватила колени и долго смотрела в стену, пока сердце не перестало бить в рёбра.

Рука ныла. Под повязкой, там, где рана не желала затягиваться, что-то тянуло и дёргало в такт ударам сердца.

Что со мной? За что мне это? Я же просто хотела…

Она не додумала, потому что не понимала, чего хотела. Или обманывала себя. Она хотела возвыситься. Вернуть уважение своему имени, имени отца и дедов.

Не этот ли дар я получила от Камня?

Вот что не отпускало. Не кости, не пение, не собственное лицо с красными глазами. То, что она не знала слова для этого здания. Своды, которых не строят. Люди в капюшонах, поющие хором на языке, которого нет.

Такое не приснится тому, кто этого не видел.

Значит, кто-то видел за неё.

Она разбинтовала руку. Рана была прежней — узкой, чёрной, с тёмной плёнкой вместо корки. Только края стали чуть шире. Совсем немного. Как будто за ночь кто-то аккуратно, без спешки, раздвинул их на волос.

Римма замотала ладонь заново и пошла умываться.

Со двора она видела, как накануне уходил его отряд: Виталий на подаренном коне, Викель рядом, четверо солдат. Он не оглянулся. Она не махнула. Обоим этого не хотелось.

Так почему я об этом думаю?

Она подумала об этом ровно один раз и убрала мысль туда, где держала все остальные, которые мешали держать лицо.

Отец ждал её в кабинете.

Не за столом — у окна. И не в том халате, в котором он ходил последний год, и не с пустой кружкой в руке. Он был одет так, как подобает маркграфу: дорогая, но удобная одежда, на поясе ножны с соколом, с другого боку кинжал. Кожаные сапоги, совсем новые, без единой складки, подошва не стёрта.

— Не спала, — сказал он, не оборачиваясь.

— Не спала.

Он кивнул. Провёл пальцами по подоконнику и повернулся, и Римма увидела, что он тоже не спал: тени под глазами глубже вчерашних, губы сжаты в тонкую линию.

— Садись. Совет будет коротким.

Дверь открылась без стука. Первым вошёл Ренье — лицо как будто испуганное, дощечка для записей, как всегда, при себе. За ним вкатился Гаспар, запыхавшийся, будто бежал через весь двор, хотя бегущим Римма его ни разу не видела. Последним Бренн — с рукой на рукояти, хотя здесь меч был не нужен, а он всё равно держал.

Все мужчины с оружием. Солдат в поместье всё больше. Скоро начнётся война.

Как же мне страшно.

— Начинай, — сказал отец.

— Господин. — Ренье не поднял глаз от дощечки. — Айронвейл собирает войска открыто. Глашатаи на площадях, жалованье серебром, земля за службу. Наберут несколько сотен человек в городе, столько же по деревням.

— Под каким предлогом?

— Под вашим, господин. Говорят, Торнео вооружается — значит, надо защищаться.

Отец хмыкнул. Без веселья.

— Карвест.

— Молчит. — Ренье помолчал сам, будто взвешивая, стоит ли уточнять. — Молчит уже несколько дней. На письма не отвечает. Гонцов от них тоже нет. Наши люди в порту не шлют ничего — ни донесений, ни отказов. Гонца, посланного мной следом, не нашли.

— Карвест молчит, — повторил отец.

— Господин, — вмешался Бренн, — молчание в порту может значить что угодно. Течь в сети. Хворь. Задержанные корабли.

— Может, — согласился Ренье ровно, — но не тогда, когда молчат все сразу и в одну неделю.

Геллерт не спорил ни с тем, ни с другим. Он подошёл к карте на стене и положил ладонь на побережье.

— Улики из харчевни легли на Карвест, — сказал он. — Клинки, монеты, пряжки. Всё карвестское, всё аккуратно оставлено. Это было слишком удобно, и я тогда сказал, что это подброшено.

— Вы и сейчас так думаете, господин? — спросил Ренье.

— Я думаю два раза одновременно, — сказал отец. — Первое: Перони чист, а улики подкинули люди Айронвейла или люди короны, чтобы поссорить нас с единственным флотом на побережье. Второе: Перони не чист, он уже присягнул мятежу и молчит потому, что ему нечего мне сказать.

Он повёл пальцем по карте, вдоль реки, к Айронвейлу.

— И оба раза он молчит одинаково. Вот что скверно.

Никто не ответил.

— Если Карвест против нас, — продолжал отец, и голос его стал будничным, оттого страшнее, — то, когда Айронвейл двинется, он разрежет мои земли пополам. Всё, что южнее — Крорн, приграничье, мелкие баронства, — окажется отрезанным. Ни подкреплений, ни хлеба, ни вестей.

Римма смотрела на его руку и на то место карты, куда она легла.

Крорн.

Она не позволила лицу измениться.

— Гаспар.

Казначей вздохнул — так вздыхают люди, которые знают, что новости не понравятся, и всё равно обязаны их сказать.

— Господин, бароны ропщут. Руду мы урезали вдвое, торговые дома недовольны, двое уже послали жалобы в Айронвейл. — Он замялся. — Но есть хуже, господин. Руда, которую мы недодаём, шла не только в Айронвейл. Она шла дальше. К Балетори, а оттуда — Злободану и остальным герцогствам.

Отец не шевельнулся.

— Сколько у нас времени, прежде чем это заметят в столице?

— Месяц. — Гаспар подумал. — Полтора, если писари будут ленивы. Потом придёт запрос: почему Воренн даёт меньше железа, чем в прошлом году. И это будет вежливый запрос, господин. Первый.

— А второй уже не будет вежливым, — сказал Бренн.

— Не будет, — согласился отец. — Хорошо. Значит, полтора месяца.

Он сказал это так, будто ему подарили полтора месяца, а не отняли всё остальное.

— Бренн. Что у маршала?

— Четыре сотни, господин. — Бренн отвечал сразу, без бумажки: такие вещи он держал в голове. — Из них полторы — годные. Остальным нужно два месяца, чтобы научиться стоять в строю и не втыкать копьё в соседа. Найм идёт по деревням, по двое-трое, тихо. К концу месяца будет ещё сотня. Опытные дороги.

— Плати, — сказал отец.

— Гарнизон родового замка — сейчас восемьдесят человек и двенадцать рыцарей. Колодец полный, подвалы сухие. Провизии на четыре месяца, если брать по осадной норме. — Бренн помолчал. — Замок можно держать долго, господин. Он для этого и строился.

— Солдар?

— Солдар — город архимага и наш город разом. Городская стража — три сотни, магистры — сила отдельная, и её никто не считает. — Бренн посмотрел на Римму, потом снова на маркграфа. — Против Айронвейла Солдар не выступит. Но и Айронвейл в Солдар не войдёт. Не с тремя сотнями наёмников и не под тем предлогом, что сосед вооружается.