Виталия подняли на колени.

Маркграф Торнео спустился с крыльца и остановился прямо перед ним.

Двор затихал. Гости поднимались из-за столов, сходились ближе. Слуги, конюхи, солдаты, бабы с детьми у ворот — все, кто был во дворе, и все, кто выходил из дома.

— Что здесь произошло? — Спросил маркграф.

Он спросил тихо. Двор услышал каждое слово.

— Ваш безродный, — начал барон, — напал на моего…

— Я спрашиваю не вас, — сказал маркграф, не поворачивая головы.

Он смотрел на Виталия.

— Отвечай.

Виталий сглотнул пыль.

Нужно сказать как-то в свою пользу.

— Этот человек оскорбил вашу дочь и вашу дом, — сказал он.

Кто-то ахнул. Барон побагровел.

— Он оскорбил меня, и я стерпел, — продолжал Виталий. — Он оскорбил мой род, и я стерпел, потому что рода у меня тут всё равно нет. — Он поднял голову. — Потом он сказал при всех, что ваша дочь пускает меня к себе по ночам. Этого я не стерпел.

Тишина.

— Ложь, — сказал барон Кресвел. — Мой сын не говорил ничего подобного. Мой сын — дворянин. Он не станет говорить такого о госпоже. — Он обвёл рукой двор. — А это — чернь. Кому вы верите, маркграф? Слово баронета против слова безродного?

— Кто слышал? — спросил маркграф.

— Я слышал, господин Маркграф, — Сказал Дарик. — Я даже потребовал дуэли от баронета!

— Дуэли запрещены, сир Дарик! — Сказал Маркграф.

— Прошу прощения, господин Маркграф, но за вашу честь и честь госпожи Риммы, я готов отдать жизнь!

Маркграф коротко кивнул Дарику.

Секунду больше никто не двигался. Все молчали.

Потом поднялся лекарь.

Он встал, держась за край стола трясущимися руками, и голос у него тоже трясся, но он говорил.

— Я тоже слышал, господин маркграф. Слово в слово. Он сказал: «может, она его и к себе по ночам пускает». Я сидел в двух шагах. — Старик перевёл дыхание. — И до того он говорил, что этот человек — вещь, и что его можно закопать, и что он собака, которую научили лаять. Я старый, господин маркграф, я плохо хожу. Но слышу пока хорошо.

— Я тоже слышал, — сказал учитель грамоты.

Он сказал это очень тихо и тут же замолчал, будто сам испугался.

Маркграф Торнео повернулся к барону Кресвелу.

— Мой лекарь служит мне двадцать два года, — сказал он. — Мой учитель учил грамоте мою дочь. Мой рыцарь дворянин.

Он помолчал.

— Взять баронета.

Двор выдохнул.

— Что?.. — Барон не понял. — Господин маркграф, вы…

— Взять, — сказал маркграф. Он не повысил голоса. — Вывести на середину двора. И казнить.

И вот тут стало по-настоящему тихо.

Виталий

Дальше всё пошло быстро, и Виталий, стоя на коленях в пыли, смотрел на это, как смотрят кино с середины: понятно, что важно, непонятно почему.

Стража Торнео взяла Родерика раньше, чем люди барона успели двинуться. Их было больше — вдвое, втрое; графская сотня приехала пировать, а не воевать, и мечи у половины лежали в обозе.

Барон Кресвел рухнул на колени.

Тучный, красный, потный, он стоял на коленях в пыли перед человеком, которого час назад презирал, и говорил, захлёбываясь:

— Милость, господин маркграф! Милость! Он мальчишка, он пьян, он не соображал! — Барон обернулся, нашёл глазами Виталия и ткнул в него пальцем. — И этот не виноват! Он защищал честь вашей дочери! Он поступил как мужчина! Не наказывайте его, только не трогайте моего сына!

Виталий смотрел на него и не сразу нашёл название тому, что почувствовал.

Только что ты требовал меня убить. Теперь просишь за меня.

Обоссался за сунка своего тупого. Кем надо быть чтобы такое устроить в доме у главного человека в стране? Идиоты.

Граф Айронвейл вышел вперёд неторопливо.

— Маркграф, — сказал он мягко. — Позвольте. Ваш гнев справедлив, и я его разделяю: мой вассал воспитал сына дурно, и мне за это стыдно. Баронет виновен.

Он сделал паузу.

— Но и ваш человек виновен. Он поднял руку на дворянина. Это закон Альтериона, и он один для всех. Если мы сегодня казним одного и простим другого — завтра любой мужик в моих землях решит, что дворянина можно бить, была бы причина.

Он развёл руками.

— Обойдёмся без казни. Обе стороны погорячились.

Маркграф Торнео посмотрел на него.

— Твой вассал, — сказал он, — нанёс оскорбление моей крови. При сотне свидетелей. В моём доме, за моим столом, после моего хлеба.

Пауза.

— И ты просишь у меня милости.

Граф не ответил.

— Хорошо, — сказал маркграф. — У меня есть решение этой проблемы.

Суд собрали тут же.

Столы оттащили к стенам. Круг вытоптали ногами. По одну сторону встали люди Торнео, по другую — свита графа, и между ними, с двух сторон, стояла стража, и стояла она так, что было ясно: она не разнимать пришла.

Дворяне встали впереди. Рыцари за ними. Солдаты по краям. Слуги, конюхи, бабы с детьми — в задних рядах, у стен и на телегах, и никто их не гнал.

Пусть смотрят все.

Виталия подняли на ноги и подвели к середине. Родерика держали двое. Он уже пришёл в себя, стоял прямо, и кровь на скуле подсыхала чёрной коркой.

Маркграф Торнео вышел в круг.

— Слушайте мою волю. — Он помолчал. — Волю Геллерта Торнео, маркграфа пограничных земель Воренна.

Голос без всякого усилия дошёл до самой дальней телеги. У коновязи переступила лошадь, и этот звук услышали все.

— Баронет Родерик, сын барона Кресвела, нанёс оскорбление моей крови и моей дочери. Публично. Умышленно. Будучи гостем. — Пауза. — Это карается смертью.

Барон дёрнулся. Двое стражников положили ему руки на плечи.

— Мой человек, Виталий, поднял руку на дворянина в моём доме. Пусть и из побуждений благородных, но закон Альтериона не спрашивает о побуждениях. — Маркграф повернул голову. — Это также карается смертью.