Потом пнул сухую землю у корней — небрежно, носком сапога, как пинают дохлую крысу, — и пошёл дальше.

Виталий проводил его взглядом.

А маркграф в доме. И не видит.

Он посмотрел на лекаря. Старик тоже смотрел на грушу, и на секунду его трясущиеся руки перестали трястись.

— Что это за дерево? — спросил Виталий.

Лекарь не ответил.

Родерик подошёл к их концу стола через минуту.

— А вот и он, — сказал он.

Учитель грамоты втянул голову в плечи. Лекарь продолжал есть.

— Тот самый фамильяр. — Родерик оглядел Виталия с ног до головы, как оглядывают товар на прилавке. — Мне про тебя рассказывали. Мужик из грязи, которого дочка маркграфа зачем-то таскает за собой.

— Виталий, — сказал Виталий и вернулся к мясу.

— Мне не интересно, как тебя зовут.

— А зачем тогда подошёл?

За соседним столом кто-то хмыкнул.

Родерик услышал.

— Скажи-ка, — произнёс он громче, оборачиваясь к своим, — а ты вообще чей? Кто твой отец? Кем был твой дед?

— Инженером.

— Кем?

— Неважно.

— Значит, никем. — Родерик улыбнулся, довольный. — Знаешь, как это называется, когда у человека нет ни имени, ни рода, ни земли? Это называется никто. Ты не человек, ты вещь. Тебя можно продать, можно выпороть, можно закопать — и никто не спросит, потому что спрашивать некому.

Виталий ел.

Он ел молча, и это, как выяснилось, было хуже любого ответа: у Родерика начали розоветь скулы.

— Ты чего молчишь? — сказал баронет. — Не понимаешь? Или у вас там, откуда ты упал, все такие тупые?

За ближними столами стало тише. Люди начали поворачиваться.

— Он у нас говорящий, — объявил Родерик своим. — Ей-богу, говорящий. Как собака, которую научили лаять по-человечески. Держат при девке для забавы, а он и рад.

Спокойно. Ты не на ковре. Правила другие, и ты их не знаешь.

Он тебе ничего не сделает. Он тебя дразнит, потому что ему скучно, потому что его выставили из зала и потому что тут все ниже него.

Ешь мясо. Мясо хорошее.

— И глядит-то, — продолжал Родерик, наклоняясь ближе, — глядит-то как. Прямо в глаза. Ты знаешь, что тебе нельзя смотреть мне в глаза, животное?

Виталий положил нож.

— Слушай, — сказал он ровно. — Ты, конечно, важный, спору нет. Только знаешь, ты на пьянчугу простого похож, который выпил на празднике лишнего и ходит от стола к столу — задирается, потому что дома его никто не слушает.

Он подождал.

— Иди сядь, куда-нибудь. Отдохни.

Что-то произошло с лицом Родерика.

Оно не покраснело — оно окаменело. Он выпрямился, медленно, и в его глазах Виталий увидел не злобу. Растерянность. Настоящую, детскую растерянность человека, у которого сломалась картина мира: чернь не боится. Чернь отвечает. Чернь его оскорбила.

За столами стало тихо.

— Он меня, — сказал Родерик, ни к кому не обращаясь, — назвал простым пьянчугой и место мне указывает.

— Родерик, — сказал кто-то из его приятелей вполголоса. — Сядь.

Баронет не сел.

Он выпрямился во весь рост, обвёл взглядом столы — и заговорил громко. На весь двор. Так, чтобы услышали все во дворе.

— Двор Торнео! — сказал он. — Полюбуйтесь! Безродная чернь сидит за столом и дерзит дворянам, и никто её не одёрнет. Вот до чего дошёл этот дом!

Люди перешептывались.

— Впрочем, чему удивляться. — Родерик усмехнулся. — Дочка маркграфа шатается по дорогам с чернью. Ест с ним. Спит под одним небом. — Пауза. — А может, и не только под небом. Может, она его и к себе по ночам пускает, а? Кто ж проверит?

Стало очень тихо.

Гарнизонные переглядывались, кое кто присвиснул. Дарик сорвался с места и пошел прямиком в Родерику.

— Вы лжец, боронет. Я вызываю вас на дуэль! — выкрикнул Дарик но Родерик не обращал внимания он сверлил глазами Виталия.

— Позовите Маркграфа! — Крикнул кто-то из гостей.

Виталий встал.

Он не думал. Не в том смысле, что потерял контроль, — наоборот, мысль пришла быстрая, холодная, отработанная годами на ковре: дистанция идеальная, корпус открыт, подбородок не защищён.

Он вложил в удар разворот бедра — как учили — и ударил Родерика в скулу.

Звук вышел хлёсткий и некрасивый. Не хруст, а тяжёлый удар кости о кость. Кожа на скуле лопнула, брызнула кровь. Баронет отлетел спиной на скамью, опрокинул её вместе с двумя соседями, рухнул в утоптанную землю и остался лежать, разевая рот и не находя воздуха.

Двор замер.

Потом взорвался.

Стража налетела с двух сторон разом.

Виталия сбили с ног, вывернули руки, вжали лицом в землю так, что во рту хрустнула пыль. Он не сопротивлялся — понимал, что это единственное разумное, что он сейчас может сделать.

Над ним орали. Кто-то тянул меч, кто-то кого-то держал за плечи, визжала женщина, где-то ревели дети.

— Он ударил дворянина! — Гремел барон Кресвел, и голос у него был не столько яростный, сколько торжествующий. — При всех! Чернь подняла руку на баронета! На моего сына!

Виталий, лёжа щекой в земле, увидел, как из дверей дома выходят люди.

Зачем я так? Да он гнида, но он тут поважнее, да и какое мне дело до того что он о девке говорит? Заварил я кашу походу.

Маркграф. За ним граф Айронвейл. За ним Римма — быстро, слишком быстро для того, как её учили ходить.

Они вышли на крыльцо и остановились.

Они не видели.

Их тут не было. Они сидели в зале, пили вино и вежливо смеялись, а тут восемьдесят человек и пьяный мальчишка, и теперь они выходят и видят готовую картину: дворянин лежит лицом в грязи, чернь ударившая в грязи, а вокруг орут.

И слово барона против моего слова.

А моего слова тут вообще нет.

Но есть же свидетели.