Потом всё стихло.

Люди Торнео встали с одной стороны, гости — с другой. Между ними осталась пустая полоса утоптанной земли, шагов десять.

Маркграф вышел на середину. Рядом с ним встала Римма.

Виталий увидел её впервые за это утро. Она была одета под стать поводу, красивая пышная прическа и платье. Не те пышные наряды императриц из музея, а простое бежевое платье, с длинными рукавами и акуратным вырезом. Она стояла прямо, руки сцеплены перед собой, лицо — то самое, отполированное, ничего не выдающее.

Граф Ансельм Айронвейл вышел навстречу.

— Маркграф Торнео, — сказал он.

Голос у него был хороший. Мягкий, тёплый, с той обкатанной задушевностью, которая приходит только с большой практикой.

— Приношу глубочайшие извинения от себя и от имени моего дома. Бунт в землях моего вассала — позор, который я намерен искупить. Ни я, ни он не желали зла вашей дочери.

Красиво.

Он это говорил уже раз двести. Может, не эти слова, но интонацию — эту самую. Он приносит извинения так, будто делает одолжение, и все это слышат, и никто не может к нему прицепиться.

— Слова легко произносить, — ровно ответил маркграф. — Труднее ими накормить семьи, потерявшие людей на том тракте.

Граф чуть склонил голову — принял удар.

— Разумеется. Компенсация будет выплачена.

Он выдержал паузу.

— Мой вассал, барон Кресвел, просил дозволения принести личные сожаления. С сыном.

Маркграф Торнео молчал долго.

Виталий смотрел на него и вдруг понял, что тот сейчас может просто не кивнуть. Может стоять и молчать, и барон так и простоит весь пир в свите, и все восемьдесят человек это увидят.

Маркграф кивнул.

Из графской свиты вышли двое.

Первый — немолодой, тучный, с тяжёлым красным лицом. Второй — молодой, черноволосый, лет двадцати, с тем выражением, которое Виталий научился читать безошибочно ещё в школьном дворе: превосходство человека, ни разу не получавшего сдачи.

Барон поклонился.

Он поклонился ниже, чем граф. Заметно ниже. Так низко, что стало видно лысину.

— Маркграф Торнео, — сказал он. — От имени моего дома — сожаления о случившемся.

Три фразы. Даже меньше.

Слова были правильные. Тон — нет. В нём не было сожаления, только раздражение человека, которого заставили.

Маркграф посмотрел на него.

И ответил не ему.

— Ваш вассал сказал, — произнёс он, повернувшись к графу. — Я услышал вас, граф.

Барон Кресвел так и остался стоять с полуоткрытым ртом.

Ох.

Виталий стоял у стены конюшни и чувствовал, как по спине идёт холодок — не страха, а чего-то другого, вроде уважения пополам с оторопью.

Он его не то что не простил. Он с ним не разговаривал.

Он его при сотне свидетелей объявил мебелью. Спокойно, вежливо, ни одного грубого слова. Мужик приехал извиняться, извинился — а его как будто и не было.

Так вот как это делается.

А сынка то тоже в шоке. Стоит рядом с отцом и смотрит прямо перед собой.

Лицо у него было белое.

Пир начался как солнце встало в зенит.

В доме — в зале. Виталий, проходя мимо крыльца, заглянул в дверь и увидел ровно то, что обещала Эда: длинный стол, человек двадцать, свечи среди бела дня, потому что окна маленькие. Во главе маркграф. Справа граф. Слева Римма.

Потом дверь закрыли.

Во дворе накрыли на всех остальных.

Сотня человек за тремя длинными столами, и порядок был тот же, только теперь он шёл не вдоль, а поперёк: ближе к дому — те, кто почти влез в зал; дальше — те, кто не влез вовсе; в самом конце, у стены конюшни, — те, кого и звать-то забыли.

Виталия посадили в самом конце.

Слева от него сидел лекарь — старик с трясущимися руками и абсолютно ясными глазами, тот самый, что вчера зашивал Сорна. Справа — учитель грамоты, тощий человек неопределённых лет, который весь пир ел так, будто его в любую минуту могли прогнать.

Место, если разобраться, было хорошее. Отсюда всё видно, а тебя — нет.

Второй раз за день.

— Вас, Витали, кажется, скоро посадят повыше, — сказал лекарь, не глядя на него, накладывая себе кашу. — Слухи ходят.

— Виталий.

— Простите, имя необычное, не слышал прежде, — извинился лекарь.

— Почему посадят повыше? — Виталий думал как бы его не послали конюшни чистить или свинарник. А тут старик на что то намекает.

— Не буду наперед слухов пускать. Скоро узнаете.

Пир шёл долго и вязко. Тосты произносили люди, которые не хотели их произносить, и слушали люди, которые не хотели их слушать. Из зала доносился смех — вежливый, ровный, ненастоящий. Солнце поползло к крышам.

Вино разносили по третьему кругу, и по мере того как оно расходилось, голоса за столами делались громче, а лица проще.

Часа через три из дома вышел молодой баронет.

Виталий узнал его сразу.

Он вышел из дверей зала — и остановился на крыльце.

Постоял.

Посмотрел на длинные столы во дворе.

Потом спустился и пошёл вдоль них, и Виталий, наблюдая за ним поверх кружки, вдруг очень отчётливо понял одну вещь.

Его выставили из зала. Отец внутри, а он снаружи.

Или его туда и не звали. Он же сын — и всё. Ни земли, ни титула, ни голоса. Просто сын провинившегося барона.

И вот он вышел из дома, где сидят взрослые, и оказался среди тех, кто ниже его по титулу, до последнего человека.

Молодой человек шёл вдоль столов, покачиваясь. Не сильно.

У старой груши он остановился.

Груша стояла посреди двора — чёрная, мёртвая, с обломанными ветками. Виталий уже знал, что её не рубят: маркграф не велел.

Сын барона задрал голову. Оглядел сухие ветки.

Хмыкнул.