А я, значит, лакей.

— Слушай, — сказал он. — А куда сажают тех, кто вообще непонятно кто?

Эда задумалась. По-настоящему, честно, наморщив лоб.

— Не знаю, — сказала она наконец. — У нас до тебя таких не было.

Дарик нашёл его во дворе через час.

— Вот сюда встань. — Рыцарь ткнул пальцем в стену конюшни. — И стой.

— Зачем?

— Затем, что сейчас приедут сто человек, и половина из них будет искать, кому бы наступить на ногу. — Дарик встал рядом, привалившись плечом к брёвнам. — Тебе туда нельзя, — он кивнул на дом, — и сюда, — он обвёл рукой суетящийся двор, — тоже вроде как нельзя. Так что стой у стены. Отсюда всё видно, а тебя нет.

— Ты со мной за компанию?

— Я приставлен, — сказал Дарик. — Бренн велел.

Двор кипел.

Столы вытаскивали из-под навесов и ставили в три длинных ряда — прямо на утоптанную землю, под открытым небом. Бабы носили скамьи. Кто-то мёл. Кто-то, ругаясь, оттаскивал в сторону телегу без колеса.

Вскоре двор был чистый, ровный и совершенно не такой каким был вчера.

Маркграф вышел из дома.

Он вышел рано. Виталий это заметил, потому что стоял и смотреть было больше не на что: маркграф Торнео вышел на крыльцо, спустился во двор, встал посреди — и стал ждать.

Ворота были ещё пусты.

Он стоял минут пять. Потом десять.

Виталий покосился на Дарика.

Рыцарь смотрел прямо перед собой, и лицо у него было деревянное.

— Что? — спросил Виталий.

— Ничего.

— Дарик.

— Ничего, приблуда, — сказал Дарик, и в голосе у него не было ни капли веселья, которое там обычно жило. — Стой и смотри.

Рожок — высокий, чистый, в две ноты, за воротами. Потом второй раз, ближе.

Потом в ворота въехал всадник.

Один. Не в доспехах — в ярко желтом плаще с черным сапогом на груди, лицо у него было такое, будто он приехал не в чужой двор, а к себе домой, только двор ему не понравился.

Он остановил коня посреди двора, в двадцати шагах от маркграфа Торнео, и не спешился.

И заорал.

— Граф Ансельм Айронвейл! Владетель Айронвейла и земель по реке Ирне!

Голос у него был поставленный, тренированный, как у зазывалы на рынке, только за этот голос ему, судя по всему, очень хорошо платили.

Двор Торнео молчал.

Виталий это отметил сразу, потому что ожидал другого. Он ожидал, что сейчас все закричат, забегают, поклонятся. Никто не пошевелился. Слуги стояли. Солдаты стояли. Маркграф стоял.

Тишина после крика была неудобная, как пауза в разговоре, который не клеится.

В ворота въехал граф.

Дальше пошло долго.

Всадники — два десятка, в желтом, кони в масть. Рыцари, у каждого оруженосец и заводной конь. Кареты: три. Из первой вылез невысокий полный человек лет пятидесяти. Из второй — женщина в дорожном платье и трое детей, мальчик и две девочки, и следом мужчина, похожий на графа, только выше и суше.

— Брат его, — сказал Дарик вполголоса. — Ездит всюду за ним. Земли своей нет.

Потом обоз. Телеги, слуги, повара, конюхи, псарь с двумя борзыми. Потом ещё солдаты. Потом какие-то люди в хорошем платье, которых Виталий не смог опознать никак: то ли купцы, то ли чиновники, то ли родня родни.

Двор заполнялся. Двор был мал.

Герольд, не слезая с седла, орал дальше — и с каждым разом короче.

— Господин Одо, брат его светлости, из дома Айронвейл! Госпожа Мирена, его супруга! Уго, сын его!

Пауза.

— И дети их!

Ещё пауза.

— Барон Молвен Кресвел с сыном Родериком!

И всё. Дальше — тишина. Рыцарей не объявляли. Оруженосцев не объявляли. Восемьдесят человек въехали во двор безымянными.

Виталий стоял у стены конюшни и слушал, как чужие имена падают в чужую тишину.

Смотри-ка.

Интересно устроено. Тебя выкрикивают, как выкрикивают груз с телеги, чтобы знали, на какую полку положить.

Граф спешился.

Он сделал это медленно и красиво, будто ему было не пятьдесят, а тридцать, и пошёл к маркграфу через весь двор, и весь двор смотрел, как он идёт.

Остановился. Поклонился.

Виталий смотрел и не понимал, чего все ждут.

Ну поклонился. Нормальный поклон. Спину согнул, голову опустил. Что не так-то?

Рядом Дарик тихо, очень тихо втянул воздух сквозь зубы.

— Что? — шепнул Виталий.

— Ровно по протоколу, — сказал Дарик, не шевеля губами. — Ни на палец ниже.

— И?

— И он приехал извиняться.

Маркграф Торнео ответил.

Он не поклонился. Он наклонил голову — коротко, на два пальца, — и всё.

По второму ряду графской свиты прошло движение.

Виталий его поймал случайно: он смотрел не на маркграфа, а на людей, потому что на людей смотреть было интереснее. Кто-то в третьем ряду сказал что-то соседу. Сосед кивнул. Оба посмотрели вверх, на крышу людской, крытую новой дранкой в одном месте и старой, чёрной, во всех остальных.

Потом кто-то из оруженосцев чуть расслабился в седле.

— Дарик, — сказал Виталий. — А почему он вышел во двор?

— Кто?

— Маркграф. Он же тут хозяин. Он стоял и ждал их полчаса.

Дарик долго молчал.

— Потому что в зал они не влезут, — сказал он наконец. — А выйти надо.

Он сказал это ровным голосом, и Виталий с некоторым удивлением обнаружил, что у весёлого рыцаря Дарика, оказывается, есть вот такое лицо.

— Стой и смотри, приблуда, — сказал Дарик. — И запоминай. Тебе пригодится.

Извинялись потом.

Не сразу — сначала свита втянулась, лошадей увели, сундуки потащили, женщин с детьми проводили в дом. Двор гудел, как рынок.