Так. А вот это уже интересно.

Виталий стоял, смотрел на маркграфа и очень отчётливо думал о том, что этот власть имущий человек, самый худший которого он встречал.

Были бы мы в Кирове, я бы тебе всю башку отбил. Сука.

— Граф Айронвейл просит за своего вассала, — продолжал маркграф. — Он получит просимое.

Он поднял руку.

— Баронет, ты получишь право отстоять свою честь. Ту её часть, которую задел удар безродного. Но безродный не может драться с дворянином — это позор для тебя.

Он опустил руку.

— Поэтому властью маркграфа я жалую Виталия баронским титулом и даю ему в лен крепость Крорн с деревней и землями. Отныне он — барон Крорнский. Дворянин. Ровня тебе.

Двор загудел.

Виталий стоял и слушал этот гул, и в голове у него было пусто и звонко.

Он сейчас сделал меня бароном, чтобы меня можно было убить прилично?

— По праву дворянина, — сказал маркграф, — ты можешь потребовать божьего суда. Поединок. Здесь и сейчас.

Родерик поднял голову.

— Требую, — сказал он хрипло.

— Барон Крорн! Ты принимаешь вызов?

Виталий немного замешкался, он вообще не понимал как один удар до этого довёл.

— Принимаю. — ответил он не находя других вариантов.

— Слушайте условия.

Маркграф говорил медленно, чтобы услышала последняя баба на последней телеге.

— Если победит барон Крорнский — правда за ним, и удар его признаётся законным, и дело закрыто.

Пауза.

— Если победишь ты — правда за тобой. Но только в том, что касается удара. Твоя честь будет очищена.

Ещё пауза. Длиннее.

— А за слова, сказанные о моей дочери, я приговариваю тебя к смерти.

Он повернулся к своим людям и сказал буднично, тем же голосом, каким распоряжаются насчёт лошадей:

— Как только поединок закончится — если победит баронет Кресвел, тут же отрубить ему голову. Здесь. Не отводя со двора.

Двор ахнул — весь, одним единым организмом.

Виталия прошибло холодом от макушки до пяток.

Он его уже убил.

Прямо сейчас, словами. Никакой поединок ничего не изменит. Победит — казнят. Проиграет — умрёт.

Пацана просто нет. Его нет с той секунды, как он открыл рот.

А я, значит, топор.

— И последнее, — сказал маркграф Торнео. — Граф Айронвейл. За оскорбление, нанесённое моей крови вашим вассалом, и за воспитание, которое вы своим вассалам дали, вы выплатите дому Торнео пятьсот золотых.

Двор охнул второй раз за четверть часа.

Гаспар, стоявший позади с дощечкой, поднял голову так резко, что чуть её не выронил, и Виталий увидел, как у казначея беззвучно шевелятся губы.

Считает.

— Пятьсот, — повторил граф Айронвейл.

Он повторил это ровным голосом. Но что-то в нём осело — не в лице, а ниже, в плечах.

— Пятьсот. — Маркграф смотрел на него без всякого выражения. — Десять тысяч серебром.

— Это разорительно.

— Это дешевле, чем война, — сказал маркграф. — Вы приехали извиняться. Извиняйтесь.

Секунду они смотрели друг на друга.

Виталий видел, как граф Айронвейл считает. Не деньги — что-то другое. Быстро, коротко, глазами: сколько у него во дворе мечей, сколько у Торнео, что скажет корона, что скажут соседи, стоит ли сегодняшний день войны.

Не стоит.

Он это понял и я это понял, и мы поняли это одновременно.

— Дом Айронвейл согласен с решением суда. Дом Айронвейл заплатит, — сказал граф.

Он поклонился ровно настолько низко, насколько требовал протокол. Ни на дюйм ниже.

Гул по двору пошёл не сразу.

Сначала тихий, стелющийся, где-то у дальних столов, среди чужих оруженосцев. Потом ближе.

Виталий не разобрал ни слова. Он разобрал интонацию, а интонация была нехорошая.

Он оглянулся на Бренна.

Рыцарь стоял, скрестив руки, и смотрел в землю.

— Что не так? — спросил Виталий. — Он же его нагнул. Пятьсот золотых — это же много?

— Много, — согласился Бренн.

— Тогда что?

Бренн долго молчал.

— Тогда то, барон, — сказал он наконец, не поднимая глаз, — что кровь господина Торнео сегодня назвали в монете. Вслух. При сотне свидетелей.

— И?

— И теперь она стоит пятьсот золотых. — Он повернул голову. — А раньше она была бесценна, потому что за неё убивали.

Виталий открыл рот. Закрыл.

Он же не мог иначе.

Убить графа? Тут, во дворе, при сотне его людей? Это война, и Торнео её не вытянут, у них крыша течёт.

Не взять ничего? Тогда получится, что оскорбили — и ничего.

А взял деньги — и получилось, что оскорбление можно купить.

Куда ни повернись, всюду проиграл.

— Он выбрал самое дешёвое из дорогого, — сказал Бренн, будто услышал. — И к вечеру об этом будут говорить отсюда до Солдара. Что дом Торнео взял серебро за честь дочери.

Он сплюнул в пыль.

— Мальчишку прислали не зря, барон. Он своё дело сделал, даже ценой жизни.

А если он меня убьёт? Пару раз повезло — так там суматоха была, все на всех. Тут у него одна цель, и цель эта я.

Соберись, Виталя. Не время ссать.

Зассал — пропал. Тренер это в зале двадцать раз на дню повторял, и все двадцать был прав.

Барона Кресвела пустили к сыну.

Виталий стоял в двадцати шагах, у границы круга, пока Бренн затягивал на нём ремни кольчуги, и слышал каждое слово, потому что двор молчал и потому что барон не понижал голоса. Ему было уже всё равно.