— Дурак, — сказал барон.

Он держал сына за плечи и тряс, как трясут яблоню.

— Дурак, дурак. Зачем ты так? Мы должны были — показать. Показать всем, что этот род слаб, что их никто не уважает, что дочь их таскается с чернью и им нечего ответить. — Он говорил быстро, хрипло, задыхаясь. — Укусить льва, сын. Раненого льва — один раз, за морду, и отойти. Один раз! А ты полез ему в пасть.

Родерик стоял неподвижно.

— Теперь ты умрёшь, — сказал барон, и голос у него сорвался. — Так или так. Он тебя уже похоронил.

Он притянул сына к себе и обнял.

— Я люблю тебя, сын, — сказал он ему в ухо, и услышал весь двор. — Ты мой лучший сын. Ты моя гордость, ты гордость моего баронства.

Он отстранился и посмотрел ему в лицо.

— Я отомщу этим людям. Может быть, не сейчас. Может быть, я буду ждать десять лет, и они забудут. Я не забуду. — Он вытер лицо ладонью. — А ты дерись. Дерись и умри как дворянин и как мужчина. Больше мне нечего тебе оставить.

Родерик поднял голову.

Он был очень бледный, и кровь на скуле подсохла, и он смотрел на отца сухими глазами.

— Отец, — сказал он. — Я всё сделал верно.

— Что?..

— Этот безродный посмел смотреть мне в глаза. Как равный. Он посмел мне отвечать. Как равный. Он посмел меня ударить — как равный. — Родерик усмехнулся разбитым ртом. — Значит, здесь ему это позволили. Значит, здесь так можно.

Он повернул голову и посмотрел через двор — прямо на Виталия.

— Моя жизнь оборвётся сегодня, — сказал он громко. — Пусть. Но пусть все, кто здесь стоит, увидят и запомнят. Они слабы. А он — безродное отребье, которое они посадили за свой стол.

Он вздёрнул подбородок.

— Это не старый лев. Это шакал, который забился у себя во дворе.

Виталий стоял у границы круга, чувствовал, как Бренн затягивает последний ремень, и думал только одно.

Он вроде не пьяный. Он всё это делает трезвым? Их сюда прислали. Обоих. Может сам Айронвейл сказал им сделать что-то такое?

— Слушай меня и не перебивай, времени нет.

Кольчуга была тяжёлая, тёмно-серая, с матовым отливом: в стальные кольца были вплетены нити другого металла, тусклого, почти не отражающего свет.

— Что это?

— Тускник. Холодная сталь. Антимагический металл. По разному называют. Гасит чужую магию, направленную на тебя. Не всю, просто дает больше шанса выжить в драке с магом. Вещь дорогая, так что, вернёшь после боя. — Бренн говорил быстро. — От доброго удара мечом она тебя не спасёт. Но этот щенок стихийник, и она даст тебе шанс.

С удовольствием верну, лично в руки.

— Какая стихия?

А не похрену ли мне какая стихия!?

— Вода. — Бренн затянул ремень у пояса, отступил, оглядел придирчиво. — Неплохой стихийник для своего возраста. Не сильнейший. Опасный, если дашь ему разогнаться.

Кольчуга сковывала плечи и тянула вниз. Виталий покрутил корпусом, присел, шагнул — тело протестовало против самой идеи драться в этом.

— Оружие у меня есть. — Он кивнул на клинок, снятый с мертвеца на болотах: тяжёлый, простой, без изысков.

— Я заметил, — сухо сказал Бренн. — Это кинжал. Им не отобьёшь меч.

— Мне и не нужно отбивать. Мне нужно подойти.

— Подойти тебе не дадут. — Бренн подозвал одного из солдат, взял у него меч и вручил Виталию рукоятью вперёд. — Держи. Против мага дистанция — твой враг, он будет её держать, пока может. Вода бьёт издалека: режет, сбивает с ног, слепит. Но пока у тебя в руке длинное железо, он видит перед собой мечника и будет драться как мечник. Отбей два-три выпада, не более. Просто не дай себя достать.

— А потом?

— Потом бросай его и заходи вплотную. — Бренн кивнул на кинжал у пояса. — Вот это оставь. На такой дистанции он тебе всё равно не нужен, но пусть будет.

Он хлопнул его по плечу.

— В харчевне ты кинулся на убийцу и расплавил ему меч. Придумай сегодня что-нибудь такое же, иначе ты не жилец.

Виталий кивнул. Внутри, под слоем спокойствия, поднимался знакомый спортивный мандраж — тот самый, что бывает за минуту до выхода на ковёр, только в сто раз острее, потому что здесь не будет свистка.

— Бренн, — сказал он тихо. — А если я откажусь?

Рыцарь посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Тогда ты трус и скорее всего тебя казнят. Ты защищаешь честь Маркграфа. — Он поправил ему ворот кольчуги. — Выбора у тебя, парень, никогда и не было. Просто в следующий раз соглашайся быстрее.

Солнце уже сползло к крышам, и тени легли через весь двор.

Толпа стояла плотно: слуги, солдаты, свита графа, бароны с жёнами, крестьяне у стен, дети на телегах. Римма стояла у самой границы, рядом с отцом, и перед ними держали щиты двое рыцарей. Лицо у неё было белое и неподвижное.

Родерик вышел без доспехов — лёгкая куртка, лёгкий меч, изящный, дорогой, фамильный. Он двигался расслабленно, как двигаются люди, никогда не проигрывавшие ничего важного.

Виталий вышел напротив — в тяжёлой кольчуге, с чужим мечом, который держал неправильно: слишком напряжённо, слишком высоко.

Родерик оглядел его и рассмеялся — коротко, зло.

— Ты даже стоять не умеешь, — сказал он громко, для толпы. — Госпожа Торнео! Вы хоть учили своего спутника держать меч, прежде чем выпускать его во двор?

Толпа зашумела. Виталий не ответил — берёг дыхание.

Не трать силы на разговоры, трать на движение.

Первый выпад Родерик сделал показной: быстрый, издевательский, метя не в тело, а рядом. Виталий отскочил неуклюже, кольчуга потянула плечи вниз.

— Так и будешь бегать? — Родерик кружил вокруг него легко, перекидывая меч из руки в руку. — А говорили, фамильяр — грозная сила. Оказалось, мужик в чужом железе.

Второй выпад пришёл серьёзнее: клинок скользнул по кольчуге на боку, не пробил, но приложил ощутимо. Виталий пошатнулся, отступил. Толпа заулюлюкала.

Третий Родерик направил в плечо — размашисто, самоуверенно, открыто.

И тут тело сработало раньше головы.

Виталий ушёл с линии — шагнул вбок вместо того, чтобы отступить назад, — и, разворачиваясь, впечатал меч плашмя в запястье баронета.