Он выпрямился.

— За этот час вы решаете сами. Если вы свяжете своего кастеляна и вынесете его сюда, во двор, — все останетесь живы. Все. Я даже не буду разбираться, кто из вас что делал последние пятнадцать лет. Считайте, что я приехал сегодня утром и родился вчера.

Пауза.

— А если через час он всё ещё будет стоять на этом крыльце свободным человеком — значит, вы выбрали его. И тогда вы все умрёте вместе с ним.

Он развернулся и пошёл к телеге.

— Господин, — сказал Гурт ему в спину. Голос у него был ровный, но что-то в нём переменилось. — Вы понимаете, что это разбой? Я служу маркграфу. Я вассал Торнео. Убийство королевского служителя без суда…

Виталий остановился.

— Тебя вызывали ко двору, — сказал он. — Осенью. И зимой. И весной. Маркграф ждал тебя три раза, и три раза ты присылал вместо себя жалобу на нехватку денег.

Гурт молчал.

— Я стоял в том зале, — сказал Виталий. — Я слышал, как он про тебя говорил. Слово в слово: пусть уступит место тому, кто справится. Или не уступит.

Он подождал.

— Вот я и приехал. Занять место. — Пауза. — А как ты его уступишь — это уже твоё дело, старик.

— Я тебя не убиваю, — добавил он, поворачиваясь обратно к воротам. — Я тебя даже не трогаю. Я просто ухожу за ворота и жду. Всё, что случится дальше, случится между тобой и твоими людьми. — Он всё-таки обернулся. — Ты пятнадцать лет их кормил из своего кармана, старик. Вот и проверим.

Он сел на телегу. Викель развернул коня. Четверо солдат Торнео молча вышли за ворота и встали полукругом в тридцати шагах — не приближаясь, не угрожая, просто перекрыв дорогу.

Радим слез с клячи и сел рядом с колесом, в тени.

— Час, господин? — спросил он тихо.

— Час.

— Много даёте.

Виталий посмотрел на него.

— Ты бы сколько дал?

Старик пожевал губами.

— Столько же, — сказал он. — Чтоб успели испугаться по-настоящему. Со страху человек сначала злится, а уж потом соображает. А злость с него сходит быстро. Скорее, чем ведро из колодца вытянешь.

Радим. Я тебя не зря нанял.

Ждали молча.

Виталий сидел на телеге, свесив ноги, и смотрел на открытые ворота. Внутри двора не было видно ничего — только слышно. Сначала громко. Потом громче. Один голос — высокий, срывающийся — что-то доказывал, другой рычал в ответ. Потом всё стихло.

Вот сейчас они соображают.

Он поймал себя на том, что дышит ровно и что ему совсем не страшно. Странно. Ещё месяц назад его выворачивало над трупом мага в лесу. А сейчас он спокойно сидит на телеге и ждёт, свяжут человека или нет, — и понимает, что если не свяжут, ему придётся заходить внутрь и убивать.

И зайду. Вот что самое паршивое. Зайду и буду убивать.

Он посмотрел на свою руку. Обычная рука. Мозоли от вожжей.

Тень ползла.

Виталий поглядывал на неё через открытые ворота — чёрная полоса от слеги тянулась к первой черте, лениво, будто нехотя. До второй ей было ещё далеко.

Из ворот донёсся крик — короткий, злой, сразу оборвавшийся. Потом грохот, будто перевернули стол. Потом много ног.

Викель чуть шевельнул поводом.

— Идут, барон.

Они вывалились из ворот кучей.

Не строем — толпой, толкаясь, торопясь, будто боялись опоздать. Впереди двое волокли кастеляна. Руки у него были стянуты за спиной поясным ремнём, губа разбита, седые волосы вылезли из зачёса и висели на лицо. Он не сопротивлялся. Шёл сам, только его всё равно волокли — на всякий случай, чтобы было видно, как стараются.

Меча на нём уже не было. Меч нёс третий, держа обеими руками и вытянув вперёд, как несут что-то горячее.

Гурта швырнули на землю у самой телеги. Он упал на колени, потом на бок, неловко, потому что руки были связаны.

Никто не сказал ни слова.

Виталий слез с телеги и посмотрел на них.

Пятнадцать человек стояли перед ним и дышали. Кто-то смотрел в землю. Один — здоровый, лысый, с рассечённой бровью — глядел прямо и с вызовом, но и он молчал.

Виталий посмотрел на слегу.

Тень не дошла и до середины.

Минут двадцать пять. От силы.

Пятнадцать лет — и двадцать пять минут.

— Тень не дошла и до середины, — сказал он вслух. — Быстро.

Никто не ответил.

Он обошёл кастеляна. Тот лежал на боку и смотрел вверх, на него, и в глазах у него не было ни страха, ни ненависти. Была усталость — тяжёлая, старая, будто он это заранее знал.

— Пятнадцать лет, — сказал Виталий.

— Пятнадцать лет, — согласился Гурт. Разбитая губа мешала ему говорить, и слова выходили влажными. — А вы им пообещали жизнь, и им хватило. — Он попытался усмехнуться и скривился. — Учитесь, господин. Это и есть Крорн.

Виталий выпрямился.

— Поднимите его, — сказал он. — И не бейте больше. Он мне нужен говорящим.

Двое подхватили старика под мышки.

Виталий пошёл к воротам.

Он прошёл через створки — мимо той, что вросла в землю, — и вошёл во двор. Никто не сказал ему ни слова. Пятнадцать человек расступились и остались стоять за спиной.

Ну вот. Барон Крорна прибыл в свою вотчину.

Ни одного удара. Даже меча не вынул.

Он остановился посреди двора, среди мусора и козьего помёта, и понял, что руки у него трясутся.

Ага. Вот теперь можно.

Он сжал кулаки и подождал, пока пройдёт.

Крестьяне у деревни не разошлись.

Они всё так же стояли за плетнями и телегами — только теперь их стало больше, и они подошли ближе. Виталий видел лица: раскрытые рты, круглые глаза. Одна баба держала руку у горла. Мужик рядом с ней что-то быстро говорил соседу, тыча пальцем в сторону ворот.

Радим, оказавшийся рядом, проследил его взгляд и кашлянул.

— Обалдели, господин.

— Заметил.

— Вы не поняли. — Радим говорил тихо, глядя не на Виталия, а на крестьян. — У них тут пятнадцать лет ничего не происходило. Ну, брали лишнего. Ну, били иной раз. Так везде бьют. А тут приехал человек, за час осадил свою же крепость, и гарнизон сам вынес хозяина, связанного, во двор. — Он покачал головой. — Такого они не видели никогда. И теперь думают одно: если он так с кастеляном — что он сделает с нами?

Виталий посмотрел на него.

— И что мне с этим делать?

— Разговаривать, — сказал Радим. — Сегодня же. Пока не придумали сами.

Викель нашёл его у башни через час.

Кастелян сидел в подвале — в единственном помещении, где дверь запиралась снаружи и не гнила. Гарнизон стоял у сарая, никем не тронутый, и ждал, что с ним будет. Ждали давно, и это было хорошо.

— Барон.

— Викель.

Рыцарь встал рядом, скрестив руки, и посмотрел на пятнадцать человек у сарая.

— Что с ними делать? — спросил Виталий.

— А что вы им обещали?

— Жизнь. И что не буду разбираться, кто чем занимался.

— Значит, жизнь оставим, и разбираться не будете. — Викель пожевал то, что вечно жевал за щекой. — Слово барона — вещь дорогая, барон. Дороже, чем пятнадцать пьяниц.

— Я не про это. Я про то, что мне с ними делать дальше. — Виталий помолчал. — Викель, они сдали своего командира прежде, чем тень дошла до середины. Человека, который их пятнадцать лет кормил. Как я могу такому оружие в руки дать?

Викель хмыкнул.

— А вот тут вы, барон, не с той стороны смотрите.

— Просвети.

— Люди не сдают того, кого уважают. — Он сплюнул в бурьян. — Значит, не уважали. Значит, было за что. Может, он их и кормил, только, судя по рожам, кормил не досыта, а вот сам ел неплохо: видали, какая на нём рубаха чистая? В крепости, где амбара нет.

Виталий подумал.

— То есть виноват сам.

— Сам, — согласился Викель. — Начальник, которого свои вяжут, не дождавшись, пока тень пройдёт черту, — плохой начальник. И его дело, не их. — Он повернулся. — А эти — обычные мужики. Спились, разленились, но не изменники: изменять им было некому, у них и головы для этого нет. Дайте им кормёжку, дайте работу, дайте одного нормального человека над ними — и через месяц половина будет стоять на стене трезвая.