Он его не убил. Он его сжёг. Красавчик.

Земляной за это время не смотрел на дуэль вообще. Он смотрел в стену и бил в одно и то же место — снова, снова, снова, ровно, как бьёт человек, который делает знакомую работу.

У северного заворота, там, где под кладкой пряталась пустота в две ладони толщиной.

Камень отозвался иначе, чем должен отзываться монолит. Не треснул — провалился, беззвучно, единым куском.

Нет.

Только не падай. Только не в том месте, которое я сам нашёл и сам решил оставить на потом.

Пыль ещё висела, когда в проломе показались первые — не пехота, а те самые, которых Хорн назвал людьми, что воюют за деньги и умеют. Они не медлили ни секунды и ныряли в брешь один за другим.

Первый провалился.

Виталий услышал это со стены — не крик даже, а звук: короткий, деревянный, неправильный.

Второй прыгнул следом, потому что сзади давили, и напоролся уже на первого. Третий встал на краю и начал разворачиваться, но развернуться ему не дали задние.

— Жги! — заорал Виталий. — Жги, жги!

Мужик у ямы не услышал. Мужик у ямы стоял с вязанкой в руках и смотрел вниз. Второй назначенный отпихнул его локтем, сунул вязанку в жаровню и бросил.

Яма загорелась резко и сильно.

Дёготь с салом — это не солома, это надолго.

Из пролома пошёл звук, которого Виталий раньше не слышал и не хотел бы услышать снова: он не был похож на крик, он был похож на много криков, сложенных в одну ноту в узком каменном горле, с эхом.

Внизу, у ямы, вязанки хватило на всех. Наверху, снаружи, задние всё ещё лезли внутрь — лезли, потому что не видели, что там.

— Резерв к пролому! — крикнул Викель, хромая вдоль стены. — Друиды к пролому!

Двое друидов уже стояли там. Кто-то из полезших через огонь вышел с той стороны, весь чёрный, и не дошёл двух шагов.

Огонь в яме начал оседать, и оседал он быстрее, чем Виталий рассчитывал, потому что сверху на него навалили телами, а тела гасят.

И через эту чёрную дымящуюся горловину снова пошли.

Всё. Козыри кончились. Масло на дне, брёвна кончились, песок ещё калится, но песок сверху, а они уже внутри.

Он смотрел в пролом и на дым, который шёл оттуда густо, вверх и наружу, потому что тяга там была как в трубе.

Тяга. Труба. Замкнутое место, дым и тяга.

Мельницы взрываются. Элеваторы взрываются. Каждый год кто-нибудь взрывается, и на инструктаже про это рассказывают так скучно, что никто не слушает.

Горит не мука. Горит пыль.

— Мешки муки! — заорал Виталий вниз. — Три мешка! К пролому! Бегом!

Внизу никто не побежал.

— Барон, — сказал Радим, задрав голову. — Мука.

— Три мешка!

— Мукой людей кормят.

— Радим. — Виталий уже шёл по стене, потом по лестнице, через две ступени, с мечом в опущенной руке. — Через час кормить будет некого. Три мешка. Хрен старый.

Радим постоял секунду, повернулся и заорал на своих так же, как орал на баб с курами, — устало и без сомнений.

Мешки притащили четверо; один был надорван и сыпал по дороге.

— Не в огонь, — сказал Виталий. — Не в огонь, слышите. Через огонь, с размаху, чтоб пылило.

— Чего?

— Чтоб пыль стояла столбом. Не куча — облако. Понял?

— Понял, барон, — сказал мужик, который явно не понял.

— Викель!

Викель уже был рядом: хромал, держался за бок, рукав до плеча сгорел вместе с рубахой.

— Слышал?

— Слышал. Не понял.

— Дай им высыпать, потом искру. Зажигай изнутри, в самое облако, не в стену.

— Барон, там мои двое стоят.

— Убирай своих двоих.

Викель посмотрел на него секунду.

— Назад! — рявкнул он. — От пролома все назад! Ложись!

Мужики размахнулись мешками. Первый сыпанул слабо. Второй понял и сыпанул как надо — снизу вверх, веером, и белая пыль встала в каменном горле стеной, смешалась с дымом и пошла клубом внутрь и наружу разом. Третий мешок ушёл туда же.

В проломе кто-то закашлялся. Кто-то заорал по-своему, коротко и зло.

Викель поднял руку.

Хлопок был не такой, какого Виталий ждал: не грохот, а тугой, короткий, толстый звук, будто кто-то захлопнул огромную дверь прямо у него в голове.

Из пролома выбило наружу белым и рыжим, Виталия толкнуло в грудь тёплым, лицо припекло и он сел. С надвратной башни посыпалась пыль.

Потом стало тихо, и в этой тишине кто-то один сказал сверху, со стены:

— Мать твою.

Виталий поднялся, подошёл на десять шагов и посмотрел.

Считать там было нечего: кто лежал, тот лежал, а снаружи, за проломом, орали и не подходили.

Полтора десятка. Может, больше. И столько же тех, кто ещё пару дней будет орать, а потом замолчит.

Охренеть.

Викель встал рядом и вытер лицо ладонью. Ладонь стала чёрная.

— Что это было, барон?

— Пыль.

— Пыль.

— Мука мелкая. В воздухе она не мука, а порох. Только слабый.

Викель посмотрел на пролом, пожевал и ничего не сказал.

— Тащите всё, что горит, — сказал Виталий. — Хлам, доски, солому, ветошь, старые рогожи. В пролом. Заваливать до верху.

— Мы своих там не вытащим.

— Мы своих там уже не вытащим.

Викель не спорил.

Тащили всё: разломанный ларь, две скамьи, сено, которое лежало отдельно для коней. Радим принёс сам и первым. Сверху вылили остатки масла, загустив его салом и тем, чем мажут ступицы, чтобы не стекало и горело долго, и подожгли снаружи внутрь, чтоб тянуло из крепости.

К этому времени пролом уже не был проломом. Он был печью с одной открытой стороной, и открытая сторона смотрела на Кресвела.

Вот теперь идите. У вас там дыра в моей стене, я вам её оставил.

Только она горит и будет гореть до ночи.

Он ошибся не в проломе. Он ошибся в том, что стянул к пролому всех.

Пока крепость смотрела на север, лестницы встали в шести местах вдоль восточной стены, а лучников там осталось четверо.

Потом трое.

Потом двор начал наполняться.

Виталий увидел это, когда с зубца во двор спрыгнул человек в кресвеловой накидке и приземлился в четырёх шагах от бабы с ведром.

Он взял человека в накидке за плечо и за пояс, развернул и бросил. Кости в спине у того сделали то, что делают кости.

Не думать. Работать.

Со стены прыгали ещё, по двое, по трое, и Виталий пошёл на них голыми руками.

Он не помнил потом, сколько это длилось. Он помнил куски.

Как поймал древко копья в кулак, и оно осталось у него в кулаке, а хозяин остался без.

Как встретил меч предплечьем, и меч не вошёл, и рука отозвалась звоном, а не болью.

Как один достал его по рёбрам, вскользь, и по боку потекло, и он этого не заметил вообще.

Как схватил кого-то за лицо и приложил затылком о стену, и держал, и приложил ещё раз.

Как Ждан стоял рядом и тыкал своей косой куда-то вниз, и приговаривал что-то однообразное, и не переставал приговаривать.

Сколько ещё.

Броня. Ты мне сейчас нужна.

Пожалуйста не исчезай.

Оно включалось через раз: включалось, когда било по-настоящему, и не включалось, когда царапало. К концу он был весь в мелких порезах, и все они текли.

Деревенские дрались.

Виталий заметил это не сразу — заметил, когда рядом мужик загнал вилы кому-то под мышку, не отпустил и повис на них всем весом.

Они дрались, потому что видели своего барона, который убивал врага руками.

Плохая причина. Единственная, какая у них есть.

Викель прыгнул со стены во двор, когда у него кончился огонь.

Виталий видел, как он это сделал: постоял, выставил ладонь, из ладони не пошло ничего, и он посмотрел на неё, как смотрят на сломанный инструмент. Потом обнажил меч и прыгнул.

Прорубался он молча, дошёл и встал слева и чуть сзади.

— Спину не показывайте, — сказал он. — И мечом бы всё-таки.

— Ну его на хрен.

— Согласен, барон.

Задняя стена крепости выходит на болото, и лестниц туда никто не ставил. Оттуда и пошло.