— Давно, когда тебя ещё не было, — начал отец, и Римма узнала этот тон: негромкий, ровный, с той особой интонацией, которая означала, что болит, — этот сад был другим. Стриженые кусты, розы вдоль стены. Твоя мать следила за каждым кустом лично. Садовник боялся её больше, чем меня.

Он остановился. Снова тронул ветку груши.

— Сначала не стало её. Потом сада. Потом дома. А потом Злободан поставил клеймо — и ушло остальное.

Римма молчала. Она слышала эту историю много раз — не в словах, а в том, как отец выглядел каждое утро. В том, что камердинер давно не приходил. В том, что халат, который когда-то шили на заказ, держался теперь на двух пуговицах из трёх.

Дорожка вела к старой каменной скамье в дальнем углу — той, где бабушка читала книги по утрам. Лепнина почти скрылась под мхом, но если знать, куда смотреть, можно было различить герб: сокола в терновом венце. Потрескавшегося, поросшего — но всё ещё там.

— Я не поеду с тобой, — сказал отец. Не вопросом — констатацией. — Собрание баронов. Отменить не могу, а быть в двух местах сразу я не научился.

— Знаю, отец.

Совет земель. Может, и вправду не может.

А может, вы просто нашли повод не ехать.

Она не сказала этого вслух. Она давно научилась не говорить отцу того, что он и без неё знает про себя сам.

Он возил меня к Камню, когда мне было пять. Камень тогда промолчал. Всю дорогу назад отец держал спину прямо и говорил о другом, а дома заперся у себя до вечера и не вышел к ужину.

Теперь мне семнадцать.

Если Камень промолчит снова — он не хочет стоять рядом и видеть это во второй раз. И не хочет, чтобы это видели чужие люди, которые поедут с нами, а потом будут рассказывать: маркграф Торнео второй раз возил дочь к Камню. И второй раз впустую.

Он не боится за меня. Он не поедет, потому что не выдержит смотреть.

Он сел на скамью, поставил кружку на камень. Посмотрел на дом.

— Ты едешь в Эшкорн. Близится крайняя дата для обряда.

— Да.

Птица в ветвях попробовала голос и замолчала — рано ещё.

— Ты боишься? — спросил он.

Римма подумала, прежде чем ответить. Не потому, что не знала, — потому что хотела сказать точно.

— Нет. — Пауза. — Я уже приняла это. Скорее всего, Камень покажет то, что я и так знаю. Что магии нет. Что я обычный человек.

Отец не стал разубеждать. Она была ему за это благодарна.

— И что тогда?

— Тогда придётся брать другим. — Она обхватила себя руками, хотя было не холодно. — Мозгами. Хитростью. Связями, которые ещё придётся наладить. Злостью. Злости у меня достаточно.

— Злоба — плохой советник, дочь.

— Я знаю. Но хорошее топливо.

Он хмыкнул — коротко, почти беззвучно. Что-то среднее между смехом и вздохом.

— Тебе нужно думать о партии, — сказал он, и Римма сразу поняла, что этот разговор он вёл про себя не одну ночь. — И думать не здесь. Здесь женихов нет. Здесь округ, где половина дворян в опале, а вторая половина ждёт, на чью сторону упадёт монета.

— Отец.

— Дослушай. — Он не повысил голоса. — За границей, за землми Балетори, сидят герцоги, которые не присягнули Злободану так же, как не присягнули мы. У двоих есть сыновья. Достойные дома. Старая кровь. — Он смотрел не на неё, а на мёртвый сад. — Такой брак — это не тихая жизнь в поместье, Римма. Это союз. Это чужие копья за нашей спиной в тот день, когда они нам понадобятся. Это единственная стена, которую я ещё могу для тебя выстроить.

Римма молчала.

Он не предлагает мне спрятаться. Он предлагает мне уехать туда, где я буду стоить дороже.

И он прав, и это самое обидное.

— Вы хотите отправить меня за границу, — сказала она наконец. — Прочь отсюда. Чтобы, если тут всё рухнет, осталась хотя бы я. За чужой стеной, в чужом доме, замужем за человеком, которого впервые увижу на собственной свадьбе.

— Да, — сказал отец. Просто. Не отводя глаз. — Именно этого я и хочу.

— Потому что не верите, что мы выстоим.

— Потому что я маркграф, — сказал он, — и обязан считать все ходы. Включая тот, на котором меня уже нет.

Тишина.

Птица наконец решилась и запела — коротко, неуверенно, будто пробуя воздух.

— Я подумаю, — сказала Римма.

Она не собиралась думать. Он это знал. Но оба сделали вид, что это ответ, потому что настоящего ответа сегодня не было ни у кого.

— Мне нужно было сказать это хотя бы раз, — проговорил он тише. — Я не хочу, чтобы ты потратила жизнь, латая то, что рушится само. Иногда разумнее вынести из горящего дома то, что дорого, чем сгореть вместе со стенами.

— Я не собираюсь гореть, отец. И не собираюсь бежать.

— Нет?

Римма открыла рот и закрыла. Подумала.

— Нет, — повторила она твёрже. — Бежать — это спасать себя. Я хочу спасти нас. Это разные вещи.

Отец смотрел на неё долго — так смотрят, когда хотят запомнить. Что-то между гордостью и печалью, и она никогда не могла понять, чего там больше.

— Ты удивительная девушка, Римма. Любая другая дворянка на твоём месте давно бы согласилась на партию и не спорила.

— Любая другая дворянка не читала по ночам хроники Торнео и не знала, чем был этот род до Злободана.

— Это я виноват. Не надо было оставлять библиотеку открытой.

— Надо было.

Рассвет разгорелся. Небо из розового стало золотым, свет пополз по траве, лёг на колени отца. Он выглядел в этом свете старше, чем обычно. Или просто Римма смотрела иначе.

— Как твои ощущения? — спросил он тише. — За эти недели — ничего?

— Ничего. — Ровно, как факт. — Я перечитала всё, что было в библиотеке про признаки пробуждения. Ни одного нет. Совсем.

— Камень Ауры видит то, чего не видим мы.

— Возможно. Но книги говорят: если до совершеннолетия не было ни вспышки, ни ощущения, ни случайного выброса — шанс ничтожно мал. Я еду за подтверждением. Не за чудом.

Отец сжал кулак на колене — крепко, так что костяшки побелели. Она заметила. Ничего не сказала.

— Даже если Камень промолчит…