— То я всё равно останусь наследницей Торнео. Маг я или нет — это не меняет крови. Это меняет только то, как другие на меня смотрят. А на то, как другие смотрят, мне…

Она осеклась. Помолчала и всё-таки закончила, тише:

— Мне не всё равно. Было бы проще, если бы было всё равно. Но я с этим справлюсь.

Он встал. Медленно, придерживаясь за спинку скамьи, — чего раньше не делал. Протянул ей руку, и они пошли к дому.

У крыльца стоял Бренн — уже в дорожном плаще, уже проверявший подпруги на её лошади. Увидев их, молча кивнул. Бренн всегда был готов раньше всех и никогда об этом не говорил. Одно из немногих его качеств, которые Римму не раздражали.

— Лошадей приготовил, — доложил он отцу, не Римме. Это была его привычка — докладывать лорду, хотя ехала она. Она решила пока не делать из этого историю.

— Сколько людей? — спросил отец.

— Четверо охраны и я. Эда едет с госпожой. Дорога через Айронвейл спокойная. Я отправил дюжину рыцарей вперёд — разделятся на трактах, будут ждать у съезда на Эшкорн. Вассалам отправлены гонцы, на своих землях сами обеспечат порядок. Если пойдём быстро — к вечеру второго дня будем на месте.

Отец кивнул. Взял Римму за обе руки — жест, который она помнила с детства.

— Что бы Камень ни показал — это не приговор. Это просто сведения. Ты понимаешь?

— Понимаю, отец.

— И слушай Бренна. Я знаю, что ты его недолюбливаешь.

— Я его вполне терплю.

— Римма.

— Хорошо. Буду слушать сира Бренна.

Он кивнул. Потом притянул её к себе и обнял — крепко, по-настоящему, так, как обнимают, когда боятся. Она уткнулась лицом ему в плечо.

Халат пах старой тканью и немного табаком — тем, который он практически перестал курить, но запах никуда не делся. Она вдохнула его и не сказала ничего, потому что, начни она говорить, пришлось бы признать, что ей тоже страшно. Не обряда. Не Камня.

Его — оставлять здесь одного.

— Ты точно решила верхом? — спросил он, понимая, что делает это напрасно. — Юной госпоже подобает прибывать чистой и не измотанной путешествием. Может, карету?

— Что вы понимаете в юных госпожах, маркграф, — улыбнулась Римма.

Он тоже улыбнулся.

— Езжай, — сказал он и отпустил.

Эда ждала во дворе с сумками и с лицом человека, которому предстоит дорога и который уже немного об этом жалеет.

— Утром прохладно, госпожа. Наденьте плащ сразу.

— Эда, мы едем верхом.

— Вот именно. Верхом и прохладно.

Римма надела плащ. Эда умела настоять на своём без единого повышения голоса — просто продолжала делать, что считала нужным, пока не становилось проще согласиться.

Бренн подвёл Пепла — серого коня, крепкого, с норовом. Они понимали друг друга.

— Госпожа. — Бренн поднял руку, предлагая помочь сесть в седло.

— Я сама.

— Знаю, госпожа. Предлагаю на случай…

— Я сама, Бренн.

Он убрал руку. Она поднялась легко, привычно. Пепел переступил ногами, фыркнул и успокоился.

Отец стоял на крыльце — в том же халате, не переоделся. Поднял руку в прощальном жесте. Она ответила тем же.

Потом Пепел тронулся. Двор поплыл назад. Под аркой стража отсалютовала — двое немолодых, в потёртых нагрудниках с соколом Торнео. Решётка была поднята.

Пусть так и стоит. Опускать её в ближайшее время незачем.

Поместье провожало её стенами с бойницами — невысокими. Достаточно против разбойников, недостаточно против настоящей осады. Это было не то место, куда приходят воевать, и именно поэтому отец всегда предпочитал его родовому замку. Тот стоял в трёх часах езды к северу, в холмах — старый, тёмный, из серого мощного камня, который никогда толком не просыхал. Надёжный, с глубоким колодцем и подвалами. Отец его не любил. Говорил: там чувствуешь себя как внутри сжатого кулака — темно, тесно и вечное ощущение, что держишь оборону. За такими стенами легко забыть, что мир бывает другим.

Здесь были большие окна, наполнявшие комнаты утренним светом. Сад — пусть мёртвый. Воздух, который двигался. Здесь можно было жить.

Хотя сейчас, бросив взгляд на поднятые ворота, она мельком подумала, что суровый родовой замок на всякий случай тоже не был бы лишним.

Дом уменьшался. Она не оборачивалась — знала: если обернётся, маска стойкой леди, удерживаемая из последних сил, просто треснет.

Она смотрела вперёд.

Земли Торнео были красивы — в этом Злободан не мог им отказать, хотя наверняка предпочёл бы мочь. Широкие луга с тёмной плодородной землёй, речки, не пересыхавшие даже в сухое лето, холмы на горизонте, поросшие старым буком.

Когда-то всё это приносило достаточно денег, чтобы содержать весь край. Теперь часть земель пустовала. Поборы Злободана давили маркграфа, маркграф — вассалов, вассалы — крестьян. Люди разорялись, бросали пахоту и уходили в Айронвейл или в Карвест в поисках хоть какого-то заработка.

Оставшиеся деревни выглядели одинаково: тихо, пусто, с той особой аккуратностью бедности, когда люди ещё держатся, но уже без запаса. Огороды ухожены — есть что есть. Заборы починены — есть что охранять. Но молодых мужчин почти не было, и на проезжающих смотрели молча, дожидаясь, пока те исчезнут за поворотом.

Один старик у колодца посмотрел на сокола Торнео на плаще Бренна и кивнул. Не поклонился. Просто кивнул — как кивают своим.

Римма это запомнила.

Бренн ехал рядом — чуть позади, как положено охране, но достаточно близко, чтобы говорить. Молчал. Эда ехала с другой стороны и тоже держала молчание: считала, что камеристке не положено болтать с леди на людях, пусть даже это были люди её отца.

Римма думала о Камне.

Камень Ауры в Эшкорне был старше самого Эшкорна и, возможно, старше всего Воренна. Он не давал магии и не запирал её — только показывал то, что уже есть. Как зеркало: ты либо отражаешься, либо нет. Большинство дворян проходили обряд в детстве: когда магия давала о себе знать, ребёнка везли подтвердить дар и определить его суть — стихию, взаимодействие или волю. Те, у кого ничего не проявлялось до двенадцати, ехали позже. Иногда Камень пробуждал то, что дремало.

Те, у кого не было ничего к совершеннолетию, ехали с другой целью.

Римма ехала с другой целью.

Скорее всего.