Она поймала себя на этом «скорее всего» и усмехнулась. Книги говорили одно, но книги знали не всё. Это была не надежда — скорее честность: нельзя быть уверенной в том, чего ещё не проверила.
— Сир Бренн.
— Госпожа.
— Как долго вы не были в Эшкорне?
— Лет двенадцать. Возил вас ребёнком. Вы хотели забрать домой лесного кота.
— Он был огромный.
— Наполовину рысь.
— Вот именно. Я хотела кота-рысь.
Что-то в складках лица Бренна чуть изменилось. Он был из тех, кто улыбается только внутри.
— Тогда Камень не отреагировал, — сказала Римма, возвращаясь к делу.
— Вам было пять. Это рано.
— Сегодня не рано.
— Нет, — согласился Бренн. Просто. Без попыток утешить. Она ценила это в нём больше, чем готова была признать.
Айронвейл возник из-за холма неожиданно — сначала запах, потом звук, и только потом сам город.
Запах шёл первым: смола и окалина, кожевенный дух с реки, горечь угольного дыма — густая, жирная, какая бывает только там, где горны не гаснут. Потом звук: удары молотов по наковальням в несколько десятков рук, скрип колёс на мостовой, крик возчиков, гомон торговых рядов. И уже потом — стены за холмом, башни, шпиль ратуши, а там и весь город, раскинувшийся вдоль Ирны и переползший на тот берег складами и пристанями.
Айронвейл был вторым городом Воренна по значению — и первым по деньгам, если считать честно. Здесь плавили, ковали, торговали, здесь стояли ярмарки, на которые съезжались от Солдара до Карвеста. Северная руда из рудников отца шла теперь мимо Торнео, прямо сюда, — Злободан открыл графу то, что закрыл маркграфу, и город на этом раздался: новые кузни за внешней стеной, новые причалы, новая стена вокруг старой стены.
Вдоль набережной висели фонари. Масляные, в кованых оправах, их зажигали каждый вечер и не считали, во что это обходится. В землях её отца фонарей не зажигали.
Он не отнял у нас огонь. Он просто отдал его сюда.
Римма смотрела на эти фонари с седла и держала лицо ровным, потому что рядом ехал Бренн, а Бренн замечал всё.
У старого моста стояли двое рыцарей Бренна, ждали. Доложили: дорога чистая, из Карвеста вышли встречные всадники, будут к утру на Эшкорнском резе.
Сегодня Римма не послала вестового во двор графа Айронвейла. Могла бы — и приняли бы, и накрыли бы показательный стол, куда ж деваться, леди Торнео приехала. И обедневшие искатели внимания непременно вились бы рядом. Просто не сегодня. Не было сил быть леди Торнео на людях: держать спину, отвечать на вопросы про отца, делать вид, что всё под контролем, — накануне того дня, когда она поедет подтверждать то, чего и так боялась.
Небольшая гостиница на торговой улице. Чистая, без претензий. Эда занялась комнатой, Бренн договорился об охране.
Римма поднялась к себе, сбросила плащ и села на кровать.
За окном был внутренний двор — кто-то из охранников разговаривал вполголоса. Город за стенами жил скудной вечерней жизнью без лишних огней.
Эда принесла ужин — хлеб, мясо в соусе из трав, ягоды в кособокой миске, кислое вино. Тепло — и ладно.
— Сядь, Эда.
— Мне нужно ещё…
— Сядь.
Та вздохнула и опустилась на краешек стула — как человек, который садится ненадолго и готов вскочить в любую секунду.
— Ты боишься за меня, — сказала Римма. Не вопросом.
— Немного, — призналась Эда. — Госпожа, вы… Камень обязательно ответит, я верю. Просто вы очень спокойно об этом говорите. Все эти дни. Как будто вам всё равно.
— Мне не всё равно. Просто я уже поплакала. Зимой, когда поняла по-настоящему. Теперь — хватит.
Эда замялась, подбирая слова:
— Знатный человек может быть и без магии. Человек вашего положения выше этих правил. Вы Торнео, наследница…
— Эда. Я знаю, как на нас смотрят. Слышала — на приёмах в Солдаре, здесь, в Айронвейле, везде одинаково. Тихо, за спиной. Смесь жалости и лёгкого превосходства. Я не собираюсь делать вид, что этого нет. Но я не собираюсь позволять этому решать за меня. Торнео были великим родом ещё до того, как в Воренне научились считать магию главным мерилом человека. И будут снова.
Эда помолчала. Кивнула — тихо, серьёзно.
— Хорошо, госпожа.
Поели молча. Вино было кислым, но Римма выпила почти всё. Потом Эда убрала со стола, пожелала спокойной ночи и вышла.
Римма не легла. Долго сидела у окна. На улице под стеной упал одинокий пьяный; стражники с фонарём, ругаясь вполголоса, утащили его куда-то вглубь каменного лабиринта.
Она боялась только одного: что Камень промолчит — а она всё равно внутри не поверит. Что часть её будет продолжать ждать. И с этой частью придётся что-то делать.
Справлюсь.
Она легла и уснула не сразу.
Второй день начался в рассветных сумерках. Выехали без разговоров — лошади, дорога, туман над полями. К полудню миновали границу земель Айронвейла и Карвеста. Здесь тракт сузился, по обочинам пошли ольховники, воздух стал влажнее — ветер нагонял его с моря, с юга.
Там их и встретили.
Всадники стояли поперёк дороги — не угрожающе, ждали. Шестеро: трое в плащах с гербом Карвеста, убитой русалкой, пронзённой трезубцем на синих волнах, и трое своих, Торнеовских, с серебряным соколом в червлёном терновом венце. Бренн чуть придержал коня. Руку к мечу не потянул — правильно.
Старший карвестец — коренастый, рыжебородый, со спокойным взглядом — подъехал к Римме.
— Госпожа Торнео. Граф Перони сердечно приветствует вас, справляется о здоровье вашего отца и просит нанести визит в Карвест. Также он приказал нам принять вас под эскорт до Эшкорна. Дорога там знакома нашим людям лучше.
— Передайте графу Перони благодарность и извинения — сейчас нет времени для визита. Возможно, немногим позже. Эскорт приму. Слышала, на пограничьях стали появляться чужие люди.
Рыжебородый кивнул. Они пристроились сбоку — не спереди, не сзади, выказывая уважение. Бренн скосил на неё взгляд. Она чуть качнула головой: всё нормально.
Эшкорнский рез нашли без труда: узкая дорога уходила в сторону с главного тракта, петляла через перелески, мимо двух заброшенных хуторов — и упиралась в лес.
Лес Верендил начинался без предупреждения. Только что было поле — и вот уже деревья, старые, плотные, с корнями, пересекавшими дорогу толстыми узлами.
