Карвестцы остановились у кромки.

— Здесь наши дороги расходятся, — сказал рыжебородый. — Лесной народ не жалуют большие компании. Обойдём стороной, к Южному Глазу. Пришлите гонца, если понадобится, — кастелян крепости всегда к вашим услугам.

— Спасибо, — сказала Римма. Просто, без светской обязательности.

Они въехали в лес.

Верендил снаружи казался тёмным — внутри был другим. Не страшным. Старым. Дубы толщиной в три обхвата, корни вздымались над землёй, как колени великанов, кроны смыкались высоко, дневной свет превращался в зелёный полусумрак — и в этом сумраке всё выглядело чётким, подробным, будто кто-то навёл резкость. Каждая травинка, каждый мох на камне. Птицы молчали, присматривались.

Бренн ехал напряжённее обычного — Римма видела по тому, как он держал поводья.

— Люди Злободана сюда не заходят?

— Формально — нет. Старый договор ещё держится. — Пауза. — Открыто он его не нарушил. Пока. Но люди говорят разное. Дополнительная осторожность не помешает.

— Пока не нарушил, — повторила она.

Больше она не спрашивала.

Эшкорн появился, когда солнце стояло ещё высоко — несколько часов до заката, воздух тёплый и тихий. Десятки домиков из мха и глины, наполовину вросших в землю, будто сама земля никак не могла их отпустить. Открытые мастерские под навесами из плотных листьев пыхтели дымом — дым полз по стволам, лизал крыши и нехотя тянулся в кроны. На опушках зеленели грядки, между которыми носились дети. Люди у колодца оглядели гостей — без враждебности, оценивающе. Все здесь были похожи: свободные холщовые одежды, плетёные шнуры на запястьях.

Навстречу вышла женщина, ровестница отца — невысокая, с короткими тёмными волосами и взглядом, который видел на несколько слоёв глубже, чем нужно.

— Надеюсь, путь был лёгким, госпожа Римма. Мы вас ждали.

— Мы и приехали, — ответила Римма, спешиваясь.

— Я Марра. Ваших людей разместят, лошадей возьмут. Обряд проведём сегодня, пока есть дневной свет. Камень лучше слышит до сумерек.

— Хорошо.

— Вы понимаете, что Камень открывает то, что есть? Не то, что вы хотите.

— Понимаю. — Римма вытерла намокшие ладони о плащ, сжала кулаки, разжала. Сделала глубокий вдох. — Главное, чтобы хоть что-то было.

— Это не главное. — Марра смотрела на неё ровно. — Отдохните. Лина проведёт вас к Камню через час.

— Лина — это кто?

Марра уже разворачивалась.

— Молодая, наглая и своевольная девица, — бросила она через плечо. — Но у неё хорошее чутьё. Камень её слушает. Дела, госпожа.

И затерялась среди людей.

Час прошёл быстро. Римма не успела толком осмотреться, как Лина появилась у избушки, где их разместили. Примерно ровесница, чуть старше. С тёмной косой и грязью под ногтями от работы. Посмотрела внимательно, поклонилась, позвала кивком и повела за собой без лишних слов.

Камень Ауры стоял в центре деревни — на круглой каменной плите, необычайно ровной с торцов. Плиту сверху изрезали линии и руны, сходившиеся к центру. В центре — он. Примерно в рост человека, серый, без надписей, слегка наклонённый. Из трещин в боку росли тонкие травинки.

Разочаровывающе неприметный.

Лина достала глиняный флакон — тёмный, без украшений — и протянула Римме.

— Выпейте перед тем, как коснуться. Это часть обряда.

Римма оглянулась на Бренна. Тот молча кивнул.

— Что это?

— Настой. Корни, смола, кое-что ещё. Помогает Камню услышать то, чего человек сам в себе не слышит. Он не меняет того, что есть. Просто делает восприятие тоньше.

Она открыла флакон. Запах резкий, травяной, с горьковатой смоляной ноткой. Выпила половину, поморщилась.

— Неприятно.

— Редкостная дрянь, — согласилась Лина. Без извинений.

Римма допила остатки. Подошла к Камню. Он оказался неожиданно холодным для летнего дня, сухим и шероховатым. Она положила ладонь на серый бок и закрыла глаза.

Тишина.

Дубы шумят листвой. Птицы где-то далеко. Голоса в деревне — приглушённые, неразборчивые. Камень под ладонью — просто камень.

Она ждала.

Настой разливался внутри теплом — заметным, пульсирующим. Дыхание. Удары сердца. Камень молчал.

Минута. Две. Три.

Ну вот.

Она открыла глаза. Убрала руку.

— Всё. — Не вопросом.

Лина молчала.

— Он не отреагировал. Я правильно поняла?

— Подождите ещё.

— Лина. — Римма посмотрела на неё прямо. — Я понимаю, что вы хотите дать мне надежду. Не нужно. Я ехала сюда не за ней.

— Я не даю надежду. Я прошу подождать ещё немного. Это разные вещи.

Пауза.

Римма снова положила руку на Камень.

И вот тут что-то сломалось.

Не снаружи — внутри. Там, за рёбрами, где она всю зиму держала это ровно, как держат что-то хрупкое, чтобы не разбить раньше времени. Камень молчал, и тишина его была слишком настоящей, слишком окончательной. Всё то, что она говорила отцу, и Эде, и себе — я приняла, я справлюсь, это просто сведения, — вдруг истончилось и лопнуло.

Принять умом — одно. А стоять здесь, в этой глухой тишине, с ладонью на холодном камне, и слушать это молчание — другое.

Она была одна. Не здесь — вообще. Отец старел и боялся, и она не могла показать ему, насколько боится сама. Эда любила её и ничего не могла изменить. А весь остальной мир смотрел на безмагичных дворян с тем особым выражением — смесью жалости и лёгкого превосходства, от которого хотелось уйти или ударить, и оба варианта были одинаково бессмысленны.

Почему нельзя просто быть тем, кто ты есть, и чтобы этого было достаточно.

Глаза защипало. Она сжала челюсть и не позволила себе большего.

Убрала руку.

— Всё, — сказала она, и на этот раз окончательно. — Спасибо, Лина. Это был честный обряд.

И в этот момент — уже отступив на шаг, уже почти повернувшись — она увидела вспышку.

Не близко. Там, за Верендилом, в стороне, куда лес уходил глубже всего, — белая, резкая, как молния в ясном небе. Без звука, без предупреждения. Просто вспыхнуло и погасло, оставив в глазах светлый отпечаток.