Они уже знают. Конечно, знают. Ошим шёл сюда через весь двор.

— То есть слово я не нарушаю.

— Не нарушаете. — Вжик. — Слово вы дали на осаду, и осада кончилась. А это дело отдельное, и суд по нему отдельный, и они это понимают лучше вас. — Викель поднял нож, посмотрел на кромку против солнца. — Вон они стоят. Шушукаются. Как думаете, чего они ждут?

— Что я кого-то накажу.

— Что вы двоих повесите. — Викель убрал камень. — Они этих двоих не любят и за них не встанут. Они ждут, что вы сделаете то, что положено. И если вы не сделаете — вот тогда, барон, у вас будут неприятности.

Ну спасибо. Как всё просто.

— Просто, — сказал Виталий вслух.

— А что тут сложного?

Виталий не ответил.

Он смотрел на свою руку, лежащую на колене. Обычная рука. Мозоли от вожжей.

Сложно то, Викель, что я знаю, как это делается. Я это знаю с той стороны.

Родерик стоял против меня во дворе поместья, и у него был меч и вода, и он собирался меня убить, и я его убил. Мне потом было плохо, но я знал, за что. Он мог. Я мог. Кто быстрее.

А эти двое будут стоять связанные. И у них не будет ни ножа, ни воды, ни единого шанса, и мне не надо будет ничего делать руками. Мне надо будет только сказать слово. Одно слово, и другие люди сделают всё сами.

И вот я сижу тут третий час и не могу его сказать.

— Викель.

— Ну.

— Ты вешал когда-нибудь?

Рыцарь пожевал то, что вечно жевал за щекой.

— Вешал.

— И как?

— Плохо, — сказал Викель просто. — Это всегда плохо, барон. В бою хорошо, а в петлю плохо. — Он встал, спрятал нож. — Но если бы это было хорошо, вешали бы всех к ряду. А так вешают лиходеев.

Он спустился во двор и пошёл к сараю.

Виталий сидел на ступеньке, смотрел, как рыцарь идёт через двор — неторопливо, чуть вразвалку, — и думал о том, что утром этот человек хвалил его за то, что он никого не убил.

Даже сутки не продержался. Рекорд.

Двор просыпался. Кто-то гнал коз, кто-то таскал воду, у сарая стояла кучка гарнизонных — и все они, все до одного, время от времени коротко поглядывали в сторону башни. Ждали.

Радим нашёл его у колодца.

Старик пришёл не с пустыми руками — держал перед собой дощечку, на которой углём было накорябано что-то вроде списка. Он теперь везде ходил с этой дощечкой. Староста.

— Господин.

— Ну?

— Дозвольте спросить. — Радим потоптался. — Вы их как — вешать будете или как?

Виталий поставил ведро на край сруба и посмотрел на него.

— А есть варианты?

— Варианты завсегда есть, — сказал Радим осторожно. — Только вы, господин, человек нездешний. Вы уж послушайте старика, а потом делайте как знаете.

— Говори.

Радим положил дощечку на сруб и загнул палец — узловатый, чёрный.

— Вот смотрите. За что у нас вешают. За убийство. За поджог. За измену — если ворота врагу открыл. За разбой на дороге. И за насилие. — Он посмотрел на Виталия. — Всегда вешали, господин. Хоть при бароне, хоть при короле. Это не вы придумали.

— А примириться? — спросил Виталий. — Заплатить отцу, девке и миром разойтись?

Старик поднял брови.

— Вира — это когда парень девку силком свёл, а потом кается и берёт её в дом. Тогда род с родом мирится, и то не всегда. — Он покачал головой. — А когда солдат из крепости взял девку и держал неделю, а потом выкинул за ворота — это не вира, господин. Это разбой. За это верёвка.

Виталий сел на край сруба.

То есть я тут третий час сижу и мучаюсь, имею ли я право. А я, оказывается, обязан. Отлично. Легче не стало.

— Тогда зачем ты пришёл? — спросил он. — Если и так всё ясно.

Радим помолчал.

— Затем, что вы медлите, — сказал он наконец.

Виталий поднял голову.

— Вы, господин, вчера вечером всё узнали, — продолжал старик тем же ровным, спокойным голосом, каким докладывал бы о протёкшей крыше. — Ночь прошла. Утро прошло. Вон они стоят у сарая, с рассвета стоят. И крестьяне у плетня стоят, и с полудня их станет вдвое, потому что весть пошла по дворам ещё до петухов.

Он взял дощечку под мышку.

— Все ждут. Все знают, что положено. И чем дольше вы тянете, господин, тем громче они думают одно: а вдруг барон не решится.

— И что будет, если не решусь?

— А ничего не будет, — сказал Радим. — В том и беда. Ничего не будет, господин. Ни бунта, ни ножа в спину. — Он пожал плечами. — Просто через неделю у вас со двора уведут козу. Через месяц — не заплатят подать, и сошлются, что неурожай. А через год кто-нибудь из этих тринадцати опять зайдёт в дом, потому что вспомнит, как вы тогда пожалели.

Виталий смотрел на воду в ведре.

— Их, по-твоему, только страх и держит?

— А что ещё, господин? — Радим сказал это без всякой злобы, даже мягко. — Любовь ваша к ним не дошла ещё. Хлеб ваш они не ели. Денег ваших не видели. Вы им пока никто — приезжий с печатью. — Он потоптался. — Страх у вас есть один, вчерашний: вы кастеляна взяли за час, и все это видели. Он ещё свежий, господин. Он на нём и держится. Если сегодня к вечеру он выветрится — новый вы уже так дёшево не купите.

Дёшево. Два человека — это дёшево.

Виталий встал.

— Ты говоришь мне, что я должен их повесить, чтоб меня боялись.

— Я говорю, что вы должны их повесить, потому что они виноваты, — сказал Радим спокойно. — А что вас за это станут бояться — так это уж само приложится. Одно другому не мешает, господин. Так всегда и было.

Он поклонился и пошёл к воротам, шаркая.

Виталий стоял у колодца и смотрел ему в спину.

Все правы. Викель прав. Радим прав. Закон прав. Ошим тем более прав.

Все всё знают, всем всё ясно, и весь двор с рассвета ждёт одного-единственного человека, который не может выговорить одно короткое слово.

Он поднял ведро и вылил себе на голову.

Вода была ледяная, колодезная, и полегчало ровно на две секунды.