— И?

— И вернули, — сказал Ошим. — Сама пришла. Утром.

Он замолчал.

Виталий ждал. Он поймал себя на том, что ждёт подробностей и что ему до отвращения не хочется их слышать, — и в ту же секунду понял, что подробностей не будет. Мужик уже сказал всё, что мог сказать вслух. Остальное лежало у него внутри, как камень в сапоге, и ходить с этим предстояло до самой смерти.

— Дальше, — сказал Виталий тихо.

— А дальше — ничего. — Ошим наконец поднял глаза. — Дальше она живёт. Ест. Ходит по воду. Молчит. Замуж её не возьмут. Опозорена она.

— Почему?

Ошим посмотрел на него так, как смотрят на человека, который спросил, почему вода мокрая. Долго. Потом всё-таки объяснил — терпеливо, как чужаку:

— Порченая, господин. Сватов не будет. У нас деревня маленькая, все всё знают. Хорошая девка была. Работящая. — Он поправил шапку на колене. — Теперь никакая.

Никакая.

Виталий сидел, смотрел на свечу и чувствовал, как в горле поднимается что-то злое и совершенно бесполезное.

Ну и что ты ей дашь. Справедливость? Ты можешь вернуть ей психику? Можешь вернуть жениха, которого теперь не будет? Ты, барон, вообще что-нибудь можешь? Могу деньги.

Он ненавидел эту мысль ровно в ту секунду, в которую она пришла. И всё-таки встал, снял с полки кошель Гурта и высыпал его на стол.

Серебро легло грудкой. Двадцать две монеты.

Ошим посмотрел на них и не двинулся.

— Это деньги кастеляна, — сказал Виталий. — Теперь твои.

— Мне не надо.

— Надо.

— Мне за неё денег не надо! — Мужик сказал это громко, первый раз за весь разговор, и сам испугался своего голоса. Съёжился. — Простите, господин.

Виталий сел обратно.

— Слушай меня, — сказал он. — Я тебе честно скажу, и ты честно послушай. Я не могу сделать так, чтобы этого не было. Я вообще ничего не могу с этим сделать. Никто не может.

Ошим смотрел на стол.

— Я могу только деньги дать, — сказал Виталий. — Это мало. Я знаю, что это мало. Но это не за неё. Это ей.

— Как это?

— Двадцать две серебряных. — Виталий тронул монеты пальцем. — Наёмнику платят серебряную в месяц. Значит, это два года жизни взрослого мужика с оружием. Приданое, за которое в вашей деревне посватается кто угодно, — и ты сам будешь выбирать, кто именно, и можешь отказать всем.

Он подождал.

— А если она не захочет замуж — купит что-нибудь, корова и жизнь без тебя, когда ты помрёшь. Ты умрешь, Ошим. Все умрут. А ей ещё лет сорок жить, дай бог.

Мужик долго молчал.

Потом протянул руку — и первым делом не сгрёб монеты, а зачем-то поправил их, сдвинул в ровную кучку, будто убирал за собой чужой стол.

— Спасибо, господин, — сказал он деревянным голосом.

— Не за что.

Вот это, кстати, чистая правда. Не за что.

Виталий смотрел на его руки — чёрные, с обломанными ногтями, аккуратно складывающие серебро, — и говорил себе, что сделал единственное, что было в его силах, и что это правильно.

Не помогало.

— Ошим.

— Да.

— Кто?

Мужик перестал двигаться.

Он сидел, положив ладони на монеты, и не поднимал глаз. Виталий не торопил. Он вдруг очень ясно понял, что сейчас произойдёт, и что назад дороги не будет ни у мужика, ни у него.

— Двое, — сказал Ошим.

— Имена.

— Тесак. Лысый такой, бровь рассечена. — Ошим сглотнул. — И Щур. Молодой, тихий. Он у нас на свадьбах играл. На дудке.

На дудке.

— Точно они?

— Она сказала.

— Ты уверен?

Ошим поднял на него глаза, и в них было столько усталой ненависти, что Виталий отчётливо ощутил: если он сейчас скажет «я подумаю» — этот человек уйдёт, а через неделю в крепости найдут двоих с перерезанным горлом, и Ошима вздёрнут, и деревня будет молчать, потому что так тут всё и устроено пятнадцать лет.

— Уверен, — сказал Ошим.

Виталий встал и подошёл к окну.

За окном было чёрное болото. Ни огонька, ни звука.

Тесак. Здоровый, лысый, с рассечённой бровью. Он смотрел на меня с вызовом, единственный из пятнадцати. Я ещё подумал: вот этот, пожалуй, чего-то стоит.

И Щур. На дудке играл.

Я пообещал им жизнь. Всем. Вслух, при полутора десятках свидетелей.

Он стоял и ждал, что внутри поднимется ярость. Ярость была бы кстати. С яростью всё просто: она делает работу за тебя, а потом уходит, и ты просыпаешься утром и живёшь дальше.

Ярости не было. Была холодная, тошнотворная ясность.

— Завтра утром, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты придёшь. И приведёшь свою жену и дочь.

— Зачем, господин?

— Затем, что вы должны это видеть. — Виталий повернулся. — Я повешу насильников.

Ошим встал.

Он стоял и смотрел на барона, и лицо у него было не благодарное. Оно было такое, будто ему только что сказали, что зима наступит вовремя.

— Хорошо, — сказал он.

И ушёл.

— Слово-то вы им дали, барон.

Викель сидел на ступенях башни, вытянув ноги, и точил нож. Точил не потому, что нож затупился, — Виталий уже понял, что рыцарь делает это, когда думает.

— Дал, — сказал Виталий. — «Все останетесь живы. Все». Ты стоял рядом и слышал.

— Слышал. — Вжик. — И слышал, за что. За кастеляна. Вы им сказали: вынесете его сюда — не буду разбирать, кто из вас что делал при нём. Вы про службу говорили. Про недоимки, про воровство, про то, что они за него пятнадцать лет держали ворота.

— А это, по-твоему, не служба?

Викель посмотрел на него с искренним удивлением.

— Барон, а вы кастеляну кем девку записывать будете? В недоимку?

Виталий сел на ступень рядом.