Тело привыкает быстрее головы. Запомним и это.

Гурт сидел в той же позе. За сутки он как будто высох ещё сильнее, и седые волосы висели на лицо.

Выглядел старик паршиво. Разбитые губы запеклись, под глазом набрякло, седые космы слиплись, и от него, как от всего тут, несло немытым телом и подвалом. Виталий и сам, надо думать, пах сейчас не розой.

Знал бы ты, по чему я скучаю. Не по интернету. Не по горячему душу даже. По мылу. По зубной пасте. Я чищу зубы веткой и золой, умываюсь из бадьи, и кругом одно и то же: грязь, сырость, вонь и люди, которые моются четыре раза в год по большим праздникам. Средневековье, мать его. В книжках про это не пишут. В книжках это никого не волнует.

Виталий поставил на бочку свечу. Рядом, не торопясь, выложил три вещи: книгу с цифрами, гладкий бронзовый кругляш без знака и флягу. Разложил их отдельно, на виду, как раскладывают инструмент перед работой.

Старик посмотрел на кругляш. Только на него. Один короткий взгляд — и снова в стену.

Ага. Книга — ерунда, а вот эта штука — не ерунда. Уже кое-что.

— Слышал, что было утром?

— Слышал, — сказал Гурт. — Стены тут тонкие.

— И что скажешь?

— Скажу, что вы вчера были неглупый, а сегодня стали опасный. — Старик пошевелил плечами: руки, связанные за спиной, затекли. — Это быстро, господин. Обычно у людей уходит года три.

— Как же ты допустил, что солдатня девок портит в деревне?

Виталий сел на ящик.

— Посидите с моё в этом месте, с этими людьми, а там и скажете, станется вам следить за этим сбродом.

— Гурт, я тебе сейчас скажу, как я это вижу, а ты меня поправишь, если я вру. Годится?

— Как хотите.

— Мне на тебя плевать.

Старик поднял голову.

— Совсем плевать, — повторил Виталий. — Я молод, я тут недавно, ты мне никто. Ты воровал у Торнео пятнадцать лет — Торнео пусть с тобой и разбирается, у него для этого и право есть. Мне ты не сделал ничего. Крепость мне досталась дырявая — так она и была дырявая, разрушил то её не ты, надеюсь.

Он подождал.

— Мне нужно другое. Мне нужно знать, что тут происходит. Что возят, кто возит, кому платят и кто в моей крепости работает не на меня. Всё. Больше ничего.

— И?

— И я тебя отпущу.

Гурт молчал.

— Не сегодня, — сказал Виталий. — Мне нужно время проверить, где ты соврал. Соврал — повешу, тут я, как ты видел, не тяну. Не соврал — выведу за ворота, отдам меч, коня и три дня форы. Иди на все четыре стороны.

— Куда мне идти, — сказал Гурт тихо.

— Туда, откуда ты четыре года получал деньги.

Тишина в подвале стала плотной.

Виталий смотрел, как у старика ходят желваки под сухой кожей.

— Двадцать две монеты в кошельке, — сказал Виталий. — Пятнадцать лет крал целыми телегами, крепость не чинил. Где остальное, Гурт? Не в крепости — я твою башню перевернул, там пусто. Не закопано — ты старик, ты бы не таскал. — Он наклонился вперёд. — Значит, оно там. За болотами. Оно уже давно там, и оно там не одно.

Гурт закрыл глаза.

— Жена, — сказал он. — Умерла. Осталась дочь. Двое внуков. Мальчик и девочка.

— Где?

— В Балетори.

Виталий откинулся к стене.

Ну вот. Вот почему тебя бесполезно бить.

— Давно? — спросил он.

— Давно. — Гурт открыл глаза. Голос у него стал ровный, почти скучный — так говорят о вещах, продуманных до самого дна. — Как понял, что тут будет. Я тут пятнадцать лет сижу, господин. Я эту дорогу знаю лучше, чем маркграф — свой замок. Через Крорн пойдёт война. Она через нас всегда идёт, потому что тут единственное место, где можно пройти, не утонув.

Он поднял голову и посмотрел на Виталия почти с интересом.

— Вы хоть понимаете, куда вас посадили?

— Начинаю.

— Ничего вы не начинаете. — Гурт усмехнулся разбитым ртом. — Ладно. Наливайте.

Виталий встал и зашёл ему за спину. Гурт напрягся — коротко, всем телом, как напрягается человек, знающий, что бывает, когда к тебе заходят сзади. Виталий вытащил нож, поддел верёвку на запястьях и разрезал. Руки у старика упали вдоль тела мёртвым весом, и он зашипел сквозь зубы: в них возвращалась кровь.

— Вперёд давай.

Он связал ему руки заново, спереди, и не туго. Гурт пошевелил пальцами, посмотрел на свои кисти, потом на барона — без благодарности, скорее с расчётом, будто заносил и это в какой-то свой столбик.

— Зачем это, господин?

— Затем, что я с тобой разговариваю. Пей сам, у меня рука не железная.

Старик взял флягу связанными руками и пил, кадык ходил под серой кожей.

— Спрашивайте.

— Что везут из Балетори?

— Не знаю.

— Гурт.

— Не знаю, господин, и это правда. — Он говорил теперь быстро, деловито, как человек, который решился и хочет закончить. — Ящики. Мешки. Заколоченные. Кто их открывает — тот пропадает, и это не сказка, это со мной было: возчик влез, через неделю его вынули из болота. Моё дело было — ворота открыть ночью и телег не считать.

— Ты считал.

— Я считал, — согласился Гурт. — Телеги. Не то, что в них.

— Сколько?

— По-разному. Зимой две-три в месяц. Летом больше. Идут они не только по тракту, но и старой гатью через болото, там, где раньше пастухи гоняли. — Он мотнул головой куда-то в сторону стены. — Оттуда приходят гружёные. Уходят тоже гружёные, только другим.

— Чем?

— От нас рудой, — сказал Гурт. — И металлом.

Виталий сидел неподвижно.

— Откуда руда?

— Из Карвеста везут. Телегами, через тракт, купеческими обозами, всё честь по чести, с бумагами. — Гурт посмотрел на него. — Карвест — порт. Через Карвест маркграф вашу руду и продаёт. Сколько кому продавать — маркграф и назначает, у него на это норма и печать. Так вот, господин: телег через мои ворота идёт больше, чем в норме. Вдвое. Иной раз втрое.

Своя руда. Через собственный порт-союзник. Мимо собственных бумаг. В герцогство, которому Торнео много лет сидят ножом в спину. Прекрасно.