— Только руда?

Гурт помолчал.

— Не только, — сказал он. — Готовый металл. Полосами. Тяжёлый, тёмный, и на нём клеймо отсутствует.

— Не узнать из чьей кузни?

— Не знаю чьей. Но металл особый. — Старик посмотрел на свечу. — Тот, который магию гасит. А такие в Ворене только у Торнео.

Пламя качнулось.

Виталий очень медленно поднял руку и потёр лоб.

Холодное железо. Антимагическая сталь. То, из чего у Бренна была кольчуга и из-за чего он до сих пор ходит и думает, куда делись тёмные звенья.

Геллерт кует её у себя дома. Половину руды оставил себе — на оружие. На войну.

А она телегами уезжает к герцогу.

Стоп. Как её вообще делают.

Он поймал себя на старой привычке — разбирать вещь на то, из чего она собрана, вместо того чтобы её бояться. Сталь, которая гасит магию. В его мире стали, которая что-то гасит, не бывало: там сталь либо ржавеет, либо нет, и весь фокус в углероде да в том, как её греют и бьют. А тут металл пьёт чужую силу, его льют полосами, на нём должно стоять клеймо чьей-то кузни, и Геллерт умеет его ковать, а больше, похоже, никто.

Значит, у Торнео есть то, за что убивают. Секрет. И половину секрета маркграф грузит на телеги и отправляет тем, кто придёт этим секретом его резать. Или, как часто это бывает, кто-то предаёт своего господина и тайком помогает врагам.

— Кто платит? — спросил он.

— Наверняка Балетори. Мне платили не деньгами. — Гурт качнул головой. — Мне платили тем, что моя дочь и мои внуки там живут в доме, а не под забором. Раз в полгода приходил человек и говорил: у них всё хорошо. Иногда приносил письмо. Один раз — рисунок. Внучка рисовала.

Он замолчал. Потом добавил, буднично:

— Если бы я не открыл ворота, письма бы перестали приходить.

— Заложники.

— Не говорите глупостей, — сказал Гурт устало. — Заложники — это когда к горлу нож. А тут никто мне ничего не грозил ни разу. Просто приходил хороший человек и говорил хорошие слова. Я сам всё понимал. Я старик, господин, я не идиот. Я просто выбрал.

Виталий молчал.

— А кто хозяин? — спросил он наконец. — Кто приходит с письмами?

— Люди с большой дороги. — Гурт поднял бровь. — Вы их видели. В трактире, в дне пути отсюда, в углу, в капюшонах. Вы на них смотрели, они на вас смотрели.

Знал. Он и это знал.

— Кто они?

— Бывшие солдаты. Хорошие солдаты. Шпионы. Среди них есть маги, не спрашивайте какие, я не разбираюсь. — Он пожал плечами. — Они тут хозяева уже лет десять. Не маркграф. Не граф. Они. Вся эта земля — их двор, а вы у них — новая собака на цепи, и цепь пока длинная.

— А над ними кто?

— Кто-то очень большой, — сказал Гурт. — Больше меня. Больше вас. Имени я не знаю, а если б знал, не сказал бы — потому что вот тогда бы вы меня точно не отпустили. — Он посмотрел прямо. — Я знаю только, что за проход через мои ворота они платили щедро, а щедро платят тогда, когда у самих не свои деньги.

Виталий взял со стола бронзовый кругляш и подкинул на ладони.

— Что это?

— А, — сказал Гурт. — Это.

— Что это?

— Пропуск. — Старик усмехнулся. — Гладкий. Без знака. Показал на дороге — тебя не тронули. Потерял — подобрал любой, и он ничей. Ни герба, ни имени, ни доказательства. Обвинить меня по нему нельзя. По нему вообще ничего нельзя.

Красиво. Знак, который ничего не значит.

— Он ещё работает?

— Не могу знать, не проверял.

Виталий сунул кругляш в карман. Пальцы наткнулись на другой — тёмный, тяжёлый, с птицей, расправившей крылья. Он и забыл, что таскает его с самого тракта.

Два жетона. Один — от вербовщика графа. Второй — от контрабандистов герцога. Оба лежат в одном кармане, и оба, кажется, ждут, когда я решу, кто я такой.

— Ещё одно, — сказал Гурт.

— Ну?

— В подвале, за той дверью, что под лестницей, лежит металл. Двадцать восемь полос. — Он смотрел спокойно. — Ждали купцов. Со дня на день должны прийти телеги из Карвеста, забрать и увезти. Я вам говорю это сам, господин, чтоб вы понимали: я не торгуюсь. Я плачу.

Виталий встал.

— За что платишь?

— За свободу, — сказал Гурт. — И ещё за одно.

— За что?

Старик поднял голову. И тут, впервые за весь разговор, в его глазах появилось что-то живое.

— Скажите мне, барон, — сказал он, — вы зачем ему служите?

Виталий остановился.

— Кому?

— Торнео. — Гурт сказал это без злобы, почти мягко. — Вы человек не отсюда, это все знают. Вас сюда никто не звал, вы никому не присягали до того, как попали. Вы могли пойти куда угодно. — Он чуть наклонил голову. — Так почему к нему?

— Он меня не убил, — сказал Виталий. — Хотя мог. И его дочь вытащила меня из леса.

— И всё?

— И всё. Мне этого хватило.

Гурт покивал.

— Хороший ответ, — сказал он. — Простой. — Он посмотрел в стену. — Я вам расскажу другой, а вы уж думайте сами. Я родом из Кураля.

Виталий сел обратно на ящик.

— Мёртвые земли?

— Они не всегда были мёртвые, — сказал старик. — Это был город. Порт. Он стоял восемьсот лет. У нас в порту стояли корабли из таких мест, о которых тут никто и не слыхивал. Мой отец был бондарь, а я в вашем возрасте ходил в кожаных сапогах, каких у вашего Викеля нет.

Он замолчал.

— Потом сказали, что барон Кураль держит убийц. Может, и держал, я не знаю, я его в глаза не видел. И три графа — Торнео, Айронвейл и Карвест — собрались и пришли. С двух сторон по суше, флот запер море.

Он говорил ровно.

— Барона убили почти сразу. А потом стояли ещё месяц. — Пауза. — Не воевали, господин. Воевать было уже не с кем. Просто стояли и заканчивали.

Свеча трещала.

Виталий слушал и понимал, что где-то это уже слышал. Не своими ушами — в книге, в кино, в новостях, что шли фоном, пока он ел. Осаждённый город, кольцо, месяц тишины, потом не бой, а уборка. Только там оно было далеко, за экраном, с датой и названием, которое к утру вылетало из головы. А тут напротив сидел человек, который вышел из такого города по сточной канаве, и от него до сих пор словно тянуло тем стоком.