Рана не сочилась кровью и не была затянута сухой коркой. Порез покрывала плотная тёмная плёнка, ровным слоем; под ней ещё стояла жидкость, но она не вытекала, держалась, словно невидимая рука прижимала её к месту.

Остари посмотрел на руку долго. Потом на Римму.

— Госпожа, — сказал он осторожно, — какой именно дар вы обрели?

— Не знаю, — ответила Римма честно.

Он больше ничего не спросил. Присыпал рану мелким серым порошком, приложил тонкую чистую ткань и забинтовал — аккуратно, но было видно, что мысли его остались при ране, а не при перевязке.

Ткань не потемнела ни на волос.

Он отпустил их и остался стоять в дверях, глядя вслед тем взглядом, каким смотрят на то, чему пока не подобрали названия.

По дороге назад Римма спросила, где Виталий.

— Ему отвели комнату в западном крыле, — сказала Эда, поддерживая её под локоть на тёмной лестнице. — Хорошую, как барону положено, с окном в сад. Только он в неё ещё и не заходил.

— Почему?

— Так празднуют, госпожа. — Эда фыркнула. — Рыцари его увели, как только столы начали разбирать. Уволокли бочонок к себе в казарму, у восточной стены. Я мимо шла — оттуда поют. Утром эти же люди смотрели на него как на приблуду, а сейчас наливают и просят рассказать, как оно было. Дарик громче всех орёт.

Празднуют.

— Один? — спросила Римма и сама удивилась, зачем спросила.

Эда искоса на неё глянула — быстро, но этого хватило, чтобы Римма поняла: вопрос прозвучал не так небрежно, как ей хотелось бы.

— Да откуда ж мне знать, госпожа. — Эда пожала плечами, но улыбка тронула её губы. — Хотя, если хотите знать моё мнение, эта его подруга глаз с него не сводит. Весь двор видел, как она сегодня стояла у бани, пока он мылся. Сторожевым псом.

— Она ему не подруга. Она воин, приставленный охранять переход между мирами, — сказала Римма чуть резче, чем собиралась.

— Как скажете, госпожа. — Эда явно наслаждалась моментом, но хватило ума не улыбаться слишком широко. — Только сторожевые псы обычно так на хозяев не смотрят.

Римма промолчала, и это молчание, кажется, сказало Эде больше, чем любые слова.

Значит, не один.

Мысль была неприятной, острой, и она попыталась отложить её в сторону, как откладывают камешек из туфли — на потом, когда будет время разбираться. Не вышло.

Дело не в том, что мне есть до этого дело. Дело в том, что он мой. Моя магия его сюда привела, моя кровь держит его здесь, а если он умрёт — я не знаю, что будет со мной. Вот и всё. Простое чувство хозяйки, у которой лучшего коня увели к чужому стойлу.

Она попыталась убедить себя в этом ещё раз, пока они шли по коридору, и получилось почти хорошо.

— Госпожа, — сказала вдруг Эда, понизив голос, — а правда, что он там, в своём мире, был кем-то вроде рыцаря? Бренн говорит, дерётся он не по-нашему совсем, но как-то… складно.

— Он был бойцом, — сказала Римма. — Что-то вроде состязательного боя без оружия и без магии. У них там нет магии вовсе — ни капли, ни у кого.

— Совсем никакой? — Эда ужаснулась искренне, как ужасаются миру без воздуха. — Бедные люди. Как они вообще живут.

— Как-то живут, — сказала Римма, и мысль о целом мире людей без магии, без фамильяров, без крови, которая зовёт и чарует, принесла странное, короткое облегчение.

Ненадолго. Она вернулась к запаху.

Люди чувствуют собственный запах, только когда потеют, когда долго не моются. А кровь пахнет одинаково — металлом, солью, чем-то тяжёлым. У всех. То, что я почувствовала сейчас, было другим. Было моим. Не знаю, что с этим делать. Надеюсь, архимаг знает хоть что-то. От остальных пока толку мало.

В комнате она попросила Эду оставить всё как есть — осколки, пятна на полу — до утра.

Комната встретила её привычным тёплым беспорядком роскоши, которую давно перестаёшь замечать. Большая кровать под балдахином из плотной, потемневшей от времени ткани стояла у дальней стены — родовая, ещё бабкина, широкая настолько, что можно улечься поперёк и не коснуться ногами края. Туалетный столик с потрескавшимся, но всё ещё честным зеркалом был заставлен склянками, гребнями, шкатулкой с украшениями, которые Римма почти не надевала. Два высоких шкафа тёмного дерева и три сундука вдоль стены хранили платья, которые она носила ещё реже: большинство шили для случаев, каких в её жизни давно не случалось.

В углу, за ширмой, пряталась медная ванна — начищенная, всегда готовая, хотя грели её раз в несколько дней: дрова стоили дороже, чем отец готов был признать вслух.

Окно — высокое, почти во всю стену, с частым переплётом мелких стёкол — смотрело в сад. Днём из него был виден весь фруктовый сад до самой стены, и Римма любила иногда просто стоять здесь и смотреть, как ветер треплет кроны яблонь.

— Только помоги раздеться, — сказала она Эде. — И иди спать. Я тоже хочу.

Уже у двери Эда обернулась.

— Что-нибудь ещё, госпожа?

— Да. — Римма на секунду задумалась. — Подготовь с утра бумагу, перо и карту марки. Барону-приблуде пора учиться жить в нашем мире, раз уж отец решил сделать из него барона.

Эда моргнула, но кивнула и вышла, не задавая вопросов, — одно из достоинств, за которые Римма её ценила.

Сон пришёл быстро и был глубоким — той тяжёлой, беспамятной глубины, в какую проваливаешься только после дня, который выпил тебя до дна.

Она проснулась от укола боли в руке — резкого, короткого, точно кто-то ткнул иглой в самый центр пореза.

Повязка сползла. Рана под ней по-прежнему была затянута плотной тёмной плёнкой: не зажившая, но и не кровоточащая.

Дышать было трудно. Душно, слишком душно для летней ночи. Она встала, подошла к окну.

Внизу, в саду, редкие факелы обходили дозором тёмные дорожки. С башен доносились негромкие голоса стражи — обрывки слов, смех, ничего особенного. Где-то за хозяйственными постройками дрались коты: короткие вопли, возня, тишина.

Луна висела низко. Ниже, чем должна была. И слишком рыжая — не тёплого жёлтого цвета, какой бывает у горизонта, а рыжая, почти кровавая.

Римма нахмурилась, глядя на диск, и тогда в его центре открылся глаз.

Огромный. Щелевидный зрачок, как у ящерицы или змеи. Он смотрел прямо на неё — она поняла это без сомнений, всем телом, — а потом начал расти.

Она хотела отвернуться. Не смогла.

Глаз рос, заполняя половину неба, приближаясь, и в тот миг, когда она уже не могла дышать вовсе, снизу закричали вороны.