— Это остановит поставки нескольким торговым домам, господин, — тихо сказал Гаспар. — Будут недовольные.

— Пусть будут, — отрезал отец. — И вот ещё. — Он посмотрел на обоих советников по очереди. — Составьте список всех вольных рыцарей, баронов и графов на полуострове. Всех, до последнего. Мне нужно знать, кто на нашей стороне, а кто только делает вид. Не разом, не одним письмом на всех — по одному, тихо: где через личную беседу, где через доверенных людей. Я ещё не решил, спрашивать ли верность открыто или проверять исподтишка. Но проверить нужно каждого.

Ренье дописал последнюю строку и поднял глаза.

— Будет исполнено, господин.

Отец кивнул коротко, отпуская обоих взглядом, и советники вышли, оставив за собой запах воска от свечи, которую Гаспар держал в руке всё это время.

Римма смотрела, как закрывается дверь, и что-то в груди сжималось от того, с какой лёгкостью отец только что заговорил о войне, осаде, шпионах — примерил старый доспех, который висел в чулане годами и вдруг снова пришёлся впору.

— Он мой, — сказала она, и слова вырвались раньше, чем она успела их обдумать.

Отец посмотрел на неё.

— Кто твой?

— Виталий. — Она вздёрнула подбородок. — Он мой фамильяр. Мы ждали пробуждения моей магии всю жизнь, я думала, оно вообще не придёт, а когда пришло — оно привело его. Из другого мира. И ты отправляешь его в Крорн, как лишний сапог, который жмёт.

— Римма.

— Нет, послушай. — Она шагнула от стены, и Бренн отвёл взгляд, вспомнив, что ему нужно быть где-то ещё. — Ты знаешь, что это правда. Он отозвался на мою магию — не чью-то, мою. Такого не было ни у кого в хрониках рода за сто лет. А может, и вообще не было.

Отец молчал, и по этому молчанию она поняла, что он не спорит с фактом. Он спорит с чем-то другим.

— Слово маркграфа есть слово маркграфа, — сказал он наконец, тяжело. — Я сказал прилюдно, решение принято. Я не могу взять его назад на следующий день, потому что моя дочь не в духе.

— Это нечестно. — Голос дрогнул, но она не позволила себе остановиться. — Ссылать его без обучения, без денег, без единого человека, который объяснит ему, как здесь всё устроено. Он говорит на нашем языке, но не знает наших законов. У него нет ни гроша, и он не понимает, сколько стоит буханка хлеба в этом мире, не то что земля. Ты отправляешь барона без свиты, без знаний, без средств — в разрушенную крепость, где даже кастелян только и ждёт повода устроить драку.

— Римма.

— И это уже третий раз, когда он дерётся за мою жизнь. — Она не отступала. — В лесу. В харчевне. Сегодня во дворе. Глупо отсылать прочь единственного человека, который трижды доказал, что готов за меня умереть, — просто потому, что он неудобен для приличий.

Что-то мелькнуло в лице отца — не гнев, что-то более сложное. Может быть, он и сам думал о том же всю дорогу до этого разговора.

Но вслух сказал только:

— Довольно.

— Отец…

— Ступай в свою комнату. — Голос был тих, но в нём звучало столько власти, что спорить дальше было бы уже не дерзостью, а глупостью. — Я решу, что делать. Не сегодня, не за один вечер, и не потому, что ты кричишь на меня в моём собственном кабинете.

Она смотрела на него ещё секунду — достаточно долго, чтобы показать, что уходит не потому, что согласна, а потому, что выбирает не спорить дальше, — и вышла, не хлопнув дверью.

Хотя хотелось.

Двор дышал ночной прохладой, и Римма пошла через него нарочно медленно, давая злости выветриться, прежде чем подниматься к себе.

У южной стены, там, где ещё три месяца назад крыша конюшни зияла провалом после зимнего снегопада, стучали молотки. Двое плотников при свете масляных ламп доканчивали новую балку стропил. Стук был ровный, уверенный — тот стук, который бывает у людей, знающих, что им заплатят за работу, а не просто позволят её начать.

Римма остановилась, глядя на них.

Ещё месяц назад эта крыша так и стояла бы дырявой, пока не рухнула. Отец говорил: денег нет, руки не доходят, само как-нибудь. Теперь доходят руки. Теперь находятся деньги. Тот же человек, который неделю назад тише воды сидел за счётными книгами и вздыхал над цифрами, сегодня в один вечер распорядился о шпионах, солдатах и переплавке половины руды. Не только гнев его разбудил. Что-то ещё. Или гнев и оказался тем топливом, которого ему не хватало все эти годы.

Она пошла дальше, мимо конюшен, мимо тёмных окон подсобок, и стук молотков в темноте не отпускал её до самой лестницы в жилое крыло.

В комнате злость никуда не делась. Она металась внутри, не находя выхода: некуда было её деть, не на кого накричать.

На комоде стоял графин — простой, стеклянный, с водой на ночь. Римма ударила по нему кулаком, не думая, просто чтобы ударить хоть что-то.

Графин раскололся. Острый край чиркнул по костяшкам, и кисть обожгло резкой, короткой болью.

Она отдёрнула руку, посмотрела на порез. Кровь потекла сразу, густо, и упала на пол — одна капля, вторая.

Римма ожидала испугаться. Не испугалась.

Кровь звала. Она смотрела на капли, и что-то в них тянуло её взгляд неотвратимо, как тянет смотреть на огонь.

Она медленно подняла руку, перевернула ладонью вверх.

Последняя капля, ещё не долетевшая до пола, замерла в воздухе.

Римма затаила дыхание. Капля повисла под раскрытой ладонью, чуть подрагивая, потом поплыла вверх — сначала на уровень запястья, потом выше, к лицу, и остановилась напротив глаз.

Она смотрела на неё близко, внимательно, и вдруг уловила запах. Не привычный металлический — другой. Тоньше. Свой собственный, тот, что никогда прежде не чувствовала так отчётливо, потому что запах своего тела не замечаешь, пока не начнёшь потеть или пока не пройдёт слишком много дней без воды.

Но кровь не потеет. Кровь всегда пахнет кровью. Не эта.

В дверь постучали, и капля упала.

Римма моргнула, будто вынырнула из-под воды. Стук повторился, и она сказала «войдите», удивляясь тому, как ровно прозвучал голос.

Эда вошла с обычной вечерней суетой — расплести волосы, помочь снять платье, — и замерла на пороге, увидев кровь на полу и на руке.

— Госпожа! — Она бросилась к ней, схватила первую попавшуюся тряпку, начала судорожно оборачивать вокруг ладони. — Нужно к лекарю, немедленно, это глубокий порез, я видела, как течёт…

— Хорошо, — сказала Римма спокойно. — Идём.

Лекарь — старик по имени Остари, служивший роду ещё при деде, — размотал ткань осторожно, привычными движениями. Потом замер.