— Нам сейчас хорошо вместе?

— Да. Очень хорошо.

— Ну и оставь всё как есть, — она уставилась в потолок. — Я по сердцу живу, барон. Далеко вперёд не загадываю. Меньше думай.

«Барон» она произнесла без всякой издёвки, просто как факт, привычное слово — но у Виталия внутри всё равно дёрнулось что-то. Слишком новое. Слишком не его.

Он усмехнулся, откинулся обратно на подушку.

Живёт по сердцу. Далеко не загадывает. Вот как понять, она на самом деле так думает или нет. Может, не хочет меня вынуждать: я из другого мира, сегодня уже барон. А может, ей это не нужно, и она просто хочет покайфовать, а я сейчас лучший вариант. Хрен поймёшь, вроде и средневековье, и всякая там честь, правила, законы. Но она друидка лесная, может, у них принято спать с кем хочется и без обязательств. Интересно, она много с кем спала?

Расклад его вполне устраивал. Он подумал об этом ещё раз, проверяя мысль на прочность, — да, устраивал. Пока устраивал.

Тишина в комнате стояла не пустая, а плотная, тёплая — та самая, что бывает после хорошей ночи, когда говорить не обязательно, а хочется просто лежать и слушать чужое дыхание. Виталий почувствовал, что в его недрах ведущий орган снова оживился, и захотел обнять Лину и к утру закончить их страстную ночь.

В дверь заколотили — резко, без всякого уважения к утреннему часу.

— Господин барон! Ваша милость!

Виталий недовольно выдохнул, закатил глаза, сел рывком и взглядом искал, куда вчера бросил одежду. Лина не шелохнулась — только улыбалась, наблюдая за его неловкими движениями.

— Ваша милость, вы тут?

Голос принадлежал Эде и звучал так, будто она сама не до конца верила в слова, которые произносит.

— Тут я, тут, — отозвался Виталий, натягивая штаны. — Сейчас.

Дверь приоткрылась осторожно. Эда стояла, прижав руки к переднику, и выдерживала паузу, хотя стучала минуту назад так, что чуть не сорвала дверь с петель. Входить к барону без приглашения ей не полагалось, открывать двери без стука — тоже. Но мельком пробежать комнату взглядом никто не запрещал — что она и сделала.

— Доброе утро, госпо… ваша милость… — она сбилась, поправилась. — Господин барон.

— Эда, — сказал Виталий серьёзно, застёгивая последнюю пуговицу. — Ты меня пытаешь без пыточных орудий. Скажи просто «Виталий», у меня от этого титула в ушах звенит.

— Не могу, — она помотала головой, явно борясь с улыбкой. — Бренн голову оторвёт, если узнает, что я барона по имени зову.

— Тогда хоть без «милости». Я тебе не архиепископ.

— Кто?

— Неважно, потом объясню. — Виталий удивлялся тому, как она впервые не знала, что сказать.

— Хорошо… господин барон, — ответила Эда.

— Так себе попытка.

Эда улыбнулась — и тут же вновь посерьёзнела, вспомнив, зачем пришла.

— Внизу… — она замялась. — Привезли тела тех, кто на нас напал по пути сюда. Капитан Бренн послал доложить вам. Возможно, при осмотре, в присутствии архимага, вам всем удастся что-то выяснить.

Улыбка, начавшая складываться на лице Виталия, стёрлась сама собой.

— Значит, трупы привезли?

— Да. Архимаг тоже уже здесь, кстати. Прибыл на рассвете, со старейшинами из Эшкорна.

Комната будто стала теснее, холоднее.

Сейчас снова начнутся расспросы, просмотры, изучение. Опять будут обсуждать, будто товар бесправный. Но папаша вчера дал мне кое-какие права. Хотя архимаг, наверное, не просто так им является. Перед ним сильно выделываться не стоит.

Лина за спиной села на постели — без сонной вялости в движениях, разом собранная.

— Телега полная, страшно смотреть, и воняет, — так же тихо ответила Эда, и впервые за утро в её голосе не осталось и следа того комичного смущения, с которым она называла его «милостью». — Внизу все притихли. Идёмте, вас ждут в трапезной.

Виталий кивнул, потянулся за рубахой. Лина уже вставала, без единого слова — по её лицу было ясно, что игривое утро закончилось. Она ловкими движениями заплела себе косу, накинула халат, перевязалась поясом, и они вышли из уютного гнёздышка.

Вот и сказка кончилась. Интересно, мне каждый раз нужно будет кого-то убивать, чтобы переспать с Линой. Вот так действительно — женщина, ради которой стоит убивать.

Что со мной происходит? Я столько народу уже убил, а думаю о том, чтобы завалить Лину. Меня вообще не терзают муки совести, вопросы, самокопания какие-то. Неужели вот так просто из обычного простака я стал средневековым рубакой. Так быть не должно. Может, это из-за того, что они все не важны, ненастоящие. Может, из-за того, что я думаю, что это сон или предсмертный глюк. А как же Лина? Нет, она важна, даже если это моё воображение.

Трапезная встретила его тишиной, которая давила сильнее любого крика.

Вчера здесь стоял гул: слуги сновали, кто-то смеялся, звенела посуда. Сейчас всё это будто накрыли плотной тканью. По коридорам мимо окон дважды прошли стражники быстрым шагом, с оружием, которое обычно носили только в карауле. Бренн мелькнул в дверях, глянул на Виталия, коротко кивнул и исчез — вид у него был такой, будто он не сомкнул глаз.

У всех здесь такой вид. Похоже, добавил я им проблем своим появлением. Да их у них и без меня хватает; не думаю, что междоусобица без меня бы не случилась. Главное — выйти из неё живым.

Римма сидела за столом, у самого края, ссутулившись — не так сидит наследница дома Торнео, а так сидит человек, которому больно держать спину прямо. Лицо у неё было серым, без единой краски, будто из-под кожи вытянули всю жизнь. Перед ней стояла тарелка с кашей, к которой она не притронулась ни разу за всё время, что Виталий шёл к столу.

Правая рука была замотана свежей тканью, чистой, туго — не так заматывают царапину.

Он сел рядом, но не вплотную, придвинул свою тарелку — есть тоже расхотелось сразу.

— Госпожа Римма, — он кивнул на её руку, — что с рукой?

— Ничего, — она отдёрнула кисть под стол, будто он мог разглядеть что-то лишнее. — Порезалась. Неудачно.

Порезалась она. Ага. Сильно, наверное. И не спала при этом всю ночь, судя по лицу.

— Не спала?

— Немного, — она отвела взгляд обратно к каше. Помолчала, потом заговорила тихо, ровно, тем голосом, каким рассказывают что-то стыдное. — Мне не здоровилось вчера вечером.

Виталий молчал, давая ей время. Не торопил.

— Столько смертей, — сказала она наконец, всё тем же ровным, слишком ровным голосом. — Мы дерёмся и убиваем. Своими руками. Своей магией. И я знаю, что они хотят убить меня первой, знаю, что выбора нет. Но это не помогает. Совсем не помогает.

Что тут скажешь. «Не думай об этом» не сработает. «Ты защищалась» — она и так знает, сама только что сказала, что это не помогает.

— Слушай, — сказал он тихо, наклонившись ближе, — это нормально, что тебе плохо. Было бы хуже, если бы тебе было всё равно.

Как мне. Задумайся, Виталик.

Она посмотрела на него — впервые за разговор прямо, без рассеянного взгляда сквозь стол.

— Да, это ужасно, все эти смерти, нависшая опасность и слёзы близких тех, кто умер. Ты либо псих, либо солдат, если не чувствуешь себя ужасно после такого. Тебе плохо, потому что ты человек, — он помолчал, подбирая слова, которые не звучали бы утешительной банальностью из книжки по психологии. — У нас дома такое бывает после серьёзной драки, когда реально могли покалечить, — руки трясутся потом. Не от страха уже, драка кончилась. Тело так выгружает то, что накопило. Пройдёт. Не сразу. Но пройдёт.

Римма не ответила, но плечи у неё чуть опустились — не расслабились до конца, но зажим отпустило.

— Ешьте, — сказал он. — Пустой желудок трясучке только помогает.

Она посмотрела на кашу так, будто увидела её впервые, и медленно, без всякого энтузиазма, взяла ложку левой рукой — правую по-прежнему держала под столом.

Главное, чтобы эта каша не выскочила обратно при осмотре трупов. Судя по Эде, это вполне рабочий вариант.