— Хорн, ты не похвалу разносить приехал, — сказал Виталий. — Говори.

— И к делу вы перешли быстро. — Хорн улыбнулся. — Хорошо.

Они говорили в башне, вдвоём, — то есть втроём, потому что Викель встал у двери и никуда не собирался. Хорн на это только глянул, усмехнулся и не возразил.

— Барон Кресвел собирает солдат, — сказал он, садясь. — Скоро выступит. И пойдёт он, барон, сюда, к вам.

Виталий не сел. Стоял у стола, смотрел на гостя.

— Кресвел, — повторил он. — Оплакал сынка и решил отомстить?

— Тот самый. Молвен Кресвел. — Хорн развёл руками. — У человека к вам, барон, личное. Кровное. Такие идут не за землёй — за головой. Но вы не думайте, что дело только в мести. Мести дали ход. Ему шепнули, приплатили, придали людей — и отпустили с поводка. Формально он идёт «взять преступника, убившего благородного», — вас то есть. По закону. А по делу — с него начинается война, и начнут её с вас, потому что вы — самый мелкий, самый новый и самый одинокий камешек в стене Торнео. Выбьют вас — стена посыплется красиво.

— Кто дал ход?

— Айронвейл. — Хорн сказал это без нажима, как говорят очевидное. — За Айронвейлом — те, кому вашего маркграфа надо стереть. Имён я называть не стану, барон, вы всё равно их пока не знаете, а знали бы — не спали бы вовсе.

Что за опасный тёмный лорд? Даже я знаю что за всем стоит Злободан.

— Дальше, — сказал Виталий.

— Дальше — карта. — Хорн подался вперёд. — Начнётся всерьёз — и Айронвейл первым делом отрежет вас от Торнео. Ему это просто: он сидит поперёк дороги, у него армия, а между вами и маркграфом — его земли. Вы окажетесь один, на отшибе, у болота. С юга, из-за болот, полезут те, кого вы уже видели, — люди из Балетори; только теперь они пойдут не с товаром, а с оружием. А что до Карвеста… — Хорн пожал плечами. — Никто не знает, чего ждёт Перони. Он сидит у моря с флотом и молчит. Может, вступится. Может, отвернётся. Может, придёт сам и заберёт всё, пока остальные грызутся. Море закрыть или открыть может он один, и он это знает, и потому не спешит.

Он замолчал. Виталий стоял и складывал это в голове — холодно, без паники.

Отрезан. С фронта — Кресвел с армией. Балетори, которое уже щупает мою границу без гербов. Сбоку — молчащий Перони. Позади — Айронвейл, который меня и отрезал. Помощи ждать неоткуда, потому что до Геллерта не докричаться, а Геллерт и сам молчит.

Крорн — пробка в горлышке. Я сижу в пробке. И меня сейчас будут выбивать с двух сторон.

— Ты мне это зачем рассказываешь? — спросил он.

— А вот это, барон, правильный вопрос. — Хорн улыбнулся шире. — Наконец-то правильный.

— Некоторым, — сказал Хорн, — невыгодно, чтоб Крорн взял Айронвейл. Совсем невыгодно. Эта дорога, это болото — не должно принадлежать графу Айронвейлу. Придёт Айронвейл, поставит тут свой гарнизон — и у важных людей будут проблемы. Нам нужно, чтоб тут сидел кто-то… удобный. — Он посмотрел на Виталия ясными глазами. — Кресвела в лоб вам скорее всего не сдержать. Мы можем встретить его там, где он не ждёт. Ударить в тыл, ночью, из тумана — и растаять. Не победить за вас. Пустить кровь, спутать, растянуть. Разменять его силу так, чтобы ваш хилый гарнизон смог выстоять.

Что ты задумал, Хорн? И зачем тебе я в этом деле? Мутит воду плетёт что-то. Такие и есть главная угроза любого фентези. Но от помощи отказываться глупо, девяносто процентов моей армии не знает ничего о войне и осадах. Включая меня.

— Из засады?

— Из засады, — согласился Хорн. — Открыто мы не встанем. Нас нет. Но из тумана покусаем крепко — если попросите. И если заплатите.

— Чем?

— Долгом. — Хорн улыбнулся. — Вы задолжаете нам. И когда-нибудь мы придём и попросим. Не денег. Услугу. Может, через год, может, через пять. И вы не сможете отказать.

Виталий стоял и думал. Думал недолго — считать он умел.

В лоб мне Кресвела не удержать. Помощи ждать неоткуда. А он предлагает разменять чужую армию на болотах руками людей, которые эти болота знают. Это не милосердие. Это расчёт. Меня спасают, чтоб сохранить удобным.

А откажусь — сдохну красиво через неделю, и эти все бедолаги которые мне служат, и на моё место сядет тот, кто не откажется.

— Согласен, — сказал он. — Только моих детей через десять лет вы не получите, если они будут. Своих людей я так же не стану предавать по вашей указке.

Хорн кивнул — деловито, как человек, который и не сомневался.

— Мудро, барон.

— Не мудро. Вынужденно. Не путай.

Хорн поднялся. И у самой двери, надевая перчатки, спросил — вскользь, будто ему и правда было любопытно:

— А вы, барон, этих людей не боитесь? Совсем? Я гляжу — сидите с ними за одним столом в трактире, торгуетесь, точно в лавке.

Виталий пожал плечами.

— А чего мне их бояться. — Он сказал это спокойнее, чем чувствовал, и, может, оттого чуть развязнее. — Меня, Хорн, не так просто убить. Меч меня не берёт. Стрела не берёт. Такой у меня, скажем так, козырь в рукаве.

Хорн задержался в дверях.

Он не усмехнулся — вот что Виталий запомнил. Он посмотрел на него внимательно, впервые за весь разговор без своей вежливой пустоты, и сказал негромко:

— Железо. Хорошо. Красиво. — Он помолчал. — А яд, барон? А удавка во сне? А голову в бочку с водой, пока не перестанете булькать? Железо-то есть, да толку от него.

Виталий молчал.

— Это ведь не деревенская пьянь, барон, — сказал Хорн, натягивая вторую перчатку. — Это люди, которые убивают за деньги. Про ваш козырь они, будьте покойны, уже знают — им положено знать. И бить вас будут не туда, где вы твёрдый. А туда, где мягкий. У всякого есть где мягко. У вас — горло, лёгкие и брюхо, как у меня и как у любого. — Он открыл дверь. — Вы, барон, поверили, что вас нельзя убить. Это первое, во что тут верят все, кого потом хоронят. Всего доброго.

И ушёл, растворившись в дороге раньше, чем скрылся за поворотом.

Викель, проводив его взглядом до ворот, сплюнул то, что жевал.

— Не верю я ему, барон.

— И я не верю.

— А про яд он верно сказал, — добавил Викель хмуро. — Я вам, между прочим, то же самое сказал бы, если б вы спросили. Вы больно уверились в своей броне. Броня — это когда бьют в лоб. А в лоб, барон, бьют дураки.

Спасибо. Оба хороши. Один пугает, второй поддакивает. И оба, зараза, правы.

Он не думал об этом раньше. Ни разу. С той минуты, как впервые почувствовал под кожей железо, он носил в себе тихую, тёплую уверенность: меня не убьют, я непробиваемый, я тут заговорённый. Он строил на этой уверенности всё — как ходил, как говорил, как не боялся. А оказалось, что уверенность — с дырой. С тремя дырами. Горло, лёгкие, брюхо.