Раньше я думал, как не сдохнуть самому. Теперь думаю, как не дать сдохнуть им. Это, наверное, и называется — хозяин. Или дурак. Пока не разберёшь.

— Ставь дозор, — сказал он. — Двоих на рез, на заставу. К Балетори пока — одного, дальнего, чтоб видел тропу и уходил, если пойдут числом. Не геройствовать. Увидел — доложил. Всё.

— Дело, — сказал Викель и, кажется, был доволен.

Связались с ним к полудню.

Человек пришёл к воротам пешком, один, без оружия, и стоял в проёме, пока его не заметили. Виталий вышел на крыльцо. Человек был обыкновенный — лет тридцати, в грязной свите, с лицом, которое забываешь, пока на него смотришь.

— Ты кто?

— Никто, господин, — сказал человек охотно. — Меня послали.

— Кто?

— Один человек. Он говорит, что вы его, может, и не знаете, а он вас знает. — Человек улыбнулся. Улыбка тоже была никакая. — Он ждёт вас в трактире. В том самом, где вы ночевали, как ехали сюда. С одноглазым хозяином.

— Когда?

— Да вот прямо. — Человек повёл плечом. — Он говорит: барон человек занятой, но этот разговор всё равно будет, так чего тянуть.

Так чего тянуть. Действительно.

— Скажи, что приеду.

— Да он и не сомневался, — сказал человек и пошёл прочь.

Ехали малым отрядом пока рыцари не ушли в дозоры: Виталий, Викель и четверо солдат Торнео.

Дорога заняла остаток дня. Тракт шёл вдоль болота, потом отворачивал в редколесье, и всё это время Виталий смотрел на спину Викеля и складывал в уме, что у него есть.

Крепость без стены. Тринадцать пьяниц, из которых Викель обещал сделать людей — за месяц, если повезёт. Викель да четверо солдат Торнео — пять клинков. Мой в расчёт не идёт: махать железкой я не умею, я ей только по морде.

Тридцать восемь золотых, из которых восемь уже ушли. Двадцать восемь полос чужого металла в подвале. Мёртвый кузнец. Треснувший жёрнов. Мост, который провалился позапрошлой весной.

И банда, которая тут хозяйничает десять лет и у которой есть маги.

Драться с ними я не могу. Нечем. Значит, буду разговаривать.

Гениально, Виталий. Просто гениально. А теперь придумай, что ты им скажешь.

Он вытащил из кармана гладкий бронзовый кругляш и покатал его в пальцах.

В трактире не было никого.

То есть — не было никого лишнего. Ни купцов, ни охотников с собаками. Столы стояли пустые, очаг горел, одноглазый хозяин протирал одну и ту же кружку с таким усердием, будто от этого зависела его жизнь. Может, и зависела.

За сдвинутыми столами сидели девять или десять человек.

Никаких капюшонов. Обычные мужики — тёртые, спокойные, разного возраста; у двоих под столом стояли арбалеты, у одного на поясе висел меч слишком хороший для его свиты. Они не встали, когда вошёл барон, и не потянулись за оружием. Они просто повернули головы — так поворачивают головы люди, к которым в контору зашёл посетитель, записанный на этот час.

Виталий сел напротив, не дожидаясь приглашения. Викель встал у него за плечом. Четверо солдат остались у дверей.

— Барон Крорнский, — сказал тот, что сидел в середине. Немолодой, крепкий, с обкусанными усами и добродушным круглым лицом. Такое лицо бывает у мясников и у людей, которые считают чужие деньги. — А мы вас ждали.

— Вижу.

— Взварцу? — Усатый кивнул на одноглазого. — Он тут кофей варит, хозяин наш к нему пристрастился, теперь и мы травимся.

— Не надо.

— И правильно. Дрянь. — Усатый отхлебнул из своей кружки и поморщился. — Ну, как вам в Крорне, господин? Обжились? Крепость знатная. Дырявая, правда.

— Дырявая.

— Люди у вас дрянь.

— Дрянь.

— Двоих вы, я слышал, повесили уже.

— Повесил.

— Быстро вы, — сказал усатый одобрительно, будто отмечал галочку в ведомости. — Мы тут гадали, сколько барон продержится, пока не начнёт вешать. Ставили от месяца. Никто не поставил на три дня.

Он не крутого играет. Он просто отчитывается перед собой, что клиент оказался бодрее сметы. У них тут даже тотализатор.

Виталий сидел, положив руки на стол, и молчал. Он молчал ровно столько, чтобы стало неудобно всем, кроме него. Он научился этому у Геллерта — в кабинете, где стоял и ждал, пока маркграф закончит смотреть в окно.

— Давайте к делу, — сказал он наконец. — Какие условия?

Усатый чуть удивился. По-настоящему, кажется.

— Ишь. Деловой. — Он развёл ладони, как приказчик, которому не надо повторять дважды. — Ну, к делу так к делу. Условия простые, господин, и не мной придуманы. Через вашу землю ходят телеги. Ходили при кастеляне, ходят сейчас, будут ходить дальше. Вам за это идёт благодарность. Деньгами, каждый месяц, в руки или товаром. — Он загнул один палец, будто зачитывал пункт договора. — Вы за это не делаете ничего. Вообще ничего. Ворота ночью открываются сами. Вы спите.

— А если нет?

— А если нет — то ничего страшного, — сказал усатый спокойно. — Резать вас никто не будет, господин, вы не думайте. Вы человек громкий, за вами маркграф. Нам шум ни к чему, у нас от шума одни убытки.

— А что будет?

— А будет то, — сказал он так же ровно, — что найдётся другой. Всегда находится. Не вы — так ваш капитан. Не капитан — так десятник. Не десятник — так мужик, который вам ворота на ночь запирает. Мы годик подождём, поглядим, кто у вас в крепости беднее всех, и поговорим с ним. — Он снова взялся за кружку. — И телеги как ходили, так и будут ходить. Только вы про них знать не будете. И доли вам не будет. И крепость ваша будет стоять как стоит. Дырявая.

Тишина.

Он прав.

Вот что самое поганое. Он прав, и говорит это не с угрозой, а с усталостью человека, который объясняет очевидное десятому по счёту барону. У меня тринадцать человек, которым я вчера показал, что моё слово имеет обратную сторону. У меня нет денег. У меня нет стены. Я не удержу эту границу, даже если положу тут всех и лягу сам.

А откажусь красиво и гордо — телеги пойдут всё равно. Только мимо меня.

Он посмотрел на усатого.

— Денег не надо, — сказал он.

За столом переглянулись. Не встревоженно — заинтересованно, как переглядываются в конторе, когда клиент говорит что-то, чего нет в бланке.

— Как это? — не понял усатый.

— Так. Деньги мне не нужны.

— Господин, — сказал усатый почти ласково, — деньги всем нужны.

— Мне нужны люди и работа. — Виталий положил ладони на стол. — Смотри. Я новый. Я тут четвёртый день. Мне некогда с вами воевать: у меня крепость разваливается и деревня дохнет. Мне на ваши телеги, если честно, плевать — их возили пятнадцать лет до меня, повозят и при мне. Но монету я не возьму.

Он говорил спокойно и ровно, и слышал, как за плечом окаменел Викель.

— Монету у меня отберут. Монету увидят. Монета — это то, за что меня повесят, если разберутся. — Он загнул палец, как только что делал усатый, и заметил это за собой. — А возьму я товаром. Слушай список.

— Ишь. Список. — Усатый откинулся. — Ну, читай.

— Кузнец. Настоящий, с инструментом и наковальней. Деревенский умер два года назад.

— Кузнец, — повторил усатый и коротко кивнул сухому соседу: запиши.

— Каменный маг. На неделю. Заделать пролом в стене и угол башни.

За столом хмыкнули. Кто-то тихо присвистнул.

— Ишь ты. Мага, — сказал усатый. — Знаете, господин, сколько маг стоит?

— Золотой в день, — сказал Виталий. — И торгуется вверх. Знаю. — Он посмотрел на усатого. — А ещё знаю, что вы возите руду из Карвеста телегами, а обратно ходите гружёными. Значит, у вас есть люди в Карвесте. А в порту, где стоит флот, каменных магов держат десятками — сваи бить да молы чинить. Один на неделю у вас найдётся. Не найдётся — значит, вы не те, за кого себя выдаёте, и говорить нам не о чем.

Усатый перестал улыбаться. Не разозлился — просто перестал, как гасят лишнюю свечу.

— Третье, — сказал Виталий. — Жёрнов. Для мельницы. Наш треснул, а мельница у нас одна.

— Жёрнов, — сказал усатый. — Каменный. Тяжёлый.