— Барон.

— Хорн.

— У вас в трактире был разговор, — сказал Хорн, входя. — Дней пять назад. Кончился он словом «попробуй».

Виталий стоял у стола и молчал.

Так. Значит, и это.

В трактире было десять человек, Викель и двое моих у двери. Тринадцать душ. И через пять дней это знает человек, которого там не было и который сидит не в Крорне.

— Ты быстро узнаёшь, — сказал он.

— Я иначе не ем, — сказал Хорн.

Он сел без приглашения, положил перчатки на стол и сложил руки — гладкий, вежливый, никакой.

— Не пугайтесь, барон. Я не с ними. У них своя контора, у нас своя, и мы друг другу не кланяемся. — Он чуть повёл плечом. — Но края у нас общие, и через край всегда что-нибудь переливается. Особенно такое красивое.

— Что красивое?

— Барон, который в лицо десятерым говорит «попробуй». — Хорн улыбнулся тонко. — Это, знаете, редко. Обычно люди торгуются. Вы, я гляжу, вообще плохо умеете торговаться о себе. О жёрнове — умеете, а о себе нет.

Виталий сел напротив.

— Ты приехал это сказать?

— Я приехал сказать три вещи, — сказал Хорн. — Первая приятная, вторая полезная, третья вам не понравится. С какой начать?

— По порядку.

— Разумно. — Хорн разгладил перчатку на столе. — Первая. Наше уговорённое — в силе. Барона Кресвела мы встретим на болотах, как обещали. Из тумана, ночью, и растаем. Хозяева моё слово подтвердили, и это, барон, не любезность: им по-прежнему невыгодно, чтоб на этой дороге сидел человек графа Айронвейла. Так что тут можете спать.

— А вторая?

— Вторая — счёт. — Хорн поднял глаза. — Молвен Кресвел вышел из своего баронства третьего дня. С ним сто восемьдесят человек, из них четыре десятка конных и десятка полтора — люди, которые воюют за деньги и умеют. Обозов маловато, значит идёт штурмовать а не осаждать. Идёт медленно, потому что две телеги странные, тяжелые, что то спрятано под рогожей.

— Что именно?

— Не знаю, — сказал Хорн. — И это меня, барон, беспокоит больше, чем сто восемьдесят человек. Кресвел — дурак, но дурак не бедный: ему дали денег, дали людей и дали что-то, что он везёт под рогожей и никому не показывает. У человека, который идёт брать разваленную крепость с тринадцатью пьяницами, таких телег быть не должно.

— У меня тридцать.

— У вас тридцать, — согласился Хорн. — Он этого не знает. Или знает и потому везёт две телеги.

Виталий встал и подошёл к окну. За окном лежали болота, и над ними стояла та ровная белая муть, которая тут поднималась к вечеру и не расходилась до утра.

— Сколько у меня времени?

— Если пойдёт трактом — двенадцать дней. Если срежет через приболотье — девять. — Хорн помолчал. — Он срежет.

— С чего ты взял?

— С того, что ему велели спешить. — Хорн говорил без нажима, как читают ведомость. — А ещё с того, барон, что человеку, который идёт мстить за сына, всегда кажется, что он едет слишком медленно.

Девять дней.

А неделя от усатого кончается через два.

То есть сначала меня попробуют убить тихо. И только если не выйдет — придёт Кресвел и попробует громко.

Хорошая очередь. Логичная. Как в поликлинике.

— Третье, — сказал Виталий, не оборачиваясь. — То, что мне не понравится.

— Третье вот какое. — Хорн подождал, пока он повернётся. — Вас, барон, никто не убьёт, если вы возьмёте жетон.

Тишина.

— Тот, что я вам оставил на телеге. Птица с крыльями. Он у вас, я знаю, вы его таскаете в кармане вместе с их бронзовым кругляшом и, наверное, иногда перебираете пальцами. — Хорн смотрел на него ясно и почти дружелюбно. — Возьмите его всерьёз. Не служить — я уже понял, что вы не можете, у вас там привязь. Просто станьте нашим человеком на этой дороге. Один раз в месяц письмо: кто прошёл, чей, что вёз. Больше ничего.

— И?

— И тем, кто вам грозил в трактире, скажут сверху, что барон Крорна — не их забота. — Хорн пожал плечами. — Они не станут спорить, барон. Они деловые люди. Им скажут «этого не трогать» — они не тронут и ещё извинятся, и жёрнов вам, может, второй привезут. Ваша неделя перестанет существовать. Ножа в ужине не будет. Спать будете как ребёнок.

Виталий стоял и слушал, и слушал он очень внимательно, потому что предложение было хорошее.

Вот в чём была беда. Оно было по-настоящему хорошее.

Он не просит меня открыть ворота. Он не просит предать Геллерта в бою. Он просит писать письма про телеги — про те самые телеги, которые я и так считаю и записываю, и про которые я уже написал маркграфу сам, своей рукой, через Викеля.

Я уже делаю ровно это. Разница только в том, кому идёт бумага.

И за это с меня снимут смерть.

Он поймал себя на том, что стоит и молчит слишком долго, и что Хорн это видит, и что Хорн специально не мешает.

— Красиво, — сказал Виталий.

— Я стараюсь.

— Ты подождал, пока меня приговорят, а потом приехал предложить жизнь.

— Не я приговаривал, барон. — Хорн даже не обиделся. — Я вообще ничего не делал. Я просто был рядом, когда вам стало нужно. Это не подлость, это ремесло. Подлость — это когда я бы их к вам подослал сам. Такое тоже умеют, но я так не работаю, мне потом с людьми разговаривать.

— А если я скажу «нет»?

— Тогда я уеду, — сказал Хорн, — а уговор про Кресвела всё равно останется в силе, потому что он не про вас, а про дорогу. И вы будете девять дней ждать войско и одновременно смотреть, что вам подали на ужин. Если не умрете раньше. — Он развёл руками. — Я вам, барон, не враг. Я вам просто очень выгодный.

Виталий сел обратно.

Он думал недолго. Считать он умел, а тут и считать было нечего — счёт сходился в одну сторону, и именно поэтому.

— Нет, — сказал он.

Хорн поднял брови. Впервые за оба разговора — по-настоящему.

— Причину скажете?

— Скажу. — Виталий положил ладони на стол. — Ты просишь письмо раз в месяц. Я напишу первое, и это будет правда: столько-то телег, оттуда, туда. Второе тоже будет правда. А на третье ты попросишь уточнить, и на четвёртое — посмотреть, и однажды ты попросишь чего-то, чего мне не захочется, и напомнишь, что я уже пишу восемь месяцев. И я не смогу сказать «нет», потому что «нет» надо говорить в первый раз. Второго первого раза не бывает.

— Ишь, — сказал Хорн негромко.

— И ещё. — Виталий смотрел на него. — Ты сейчас продаёшь мне мою же жизнь. Она у меня и так есть. Мне не нравится покупать своё.

Хорн помолчал.

Потом кивнул — коротко, деловито, без всякого разочарования, как кивают, вычёркивая строку и переходя к следующей.

— Ладно, — сказал он. — Жетон оставьте всё равно. Он вам ничего не стоит.

— Он мне стоит того, что я его ношу.

— Вот и носите. — Хорн поднялся и стал натягивать перчатки. — Ещё одно, барон, безо всякой платы. Просто чтоб вы знали, потому что вам всё равно скажут, только позже и хуже.

— Ну.

— Архимаг Воренна уехал из Солдара. — Хорн разгладил кожу на пальцах. — Недели полторы как. На север, надолго, ищет что-то в старых бумагах. Оставил вместо себя магистра, добродушную женщину.

Он посмотрел на Виталия.

— Вам это, наверное, ничего не говорит.

Мне это ничего не говорит.

— Ничего, — сказал Виталий.

— Ну вот и хорошо, — сказал Хорн. — Всего доброго.

Он вышел, и во дворе было слышно, как он берёт коня, и как копыта стучат по камню, и как открывают ворота.

Виталий постоял у окна.

Потом сел, вытащил из кармана оба жетона и положил их перед собой на стол — тёмный с птицей и гладкий бронзовый.

Девять дней до Кресвела. Два — до конца недели.

Тридцать человек, четверо стариков, Викель, пятеро друидов и кошка.

И две телеги под рогожей, про которые не знает даже тот, кто знает всё.

Он сгрёб жетоны обратно в карман и пошёл вниз, во двор, где Радим с двумя мужиками уже второй день ковырялся у перемычки, приколачивая к заслонке скобу.