— Нет.

— Правильно, — одобрил усатый, как и в прошлый раз. — Вино тут по прежнему дрянь.

В прошлый раз я решил, что это присказка. А сейчас думаю: а не проще ли им, чтоб я всё-таки выпил.

— Говори, — сказал Виталий. — Ты меня звал.

Усатый посмотрел на него, и добродушие с его лица потихоньку сползло — не всё, но заметно. Осталось дело.

— Звал, — сказал он. — Разговор, барон, будет короткий и невесёлый, так что давайте без плясок. Хозяин наш посчитал.

— Что посчитал?

— Вас. — Усатый сложил руки на столе. — Во сколько вы ему обходитесь. И вышло дорого, барон. Дорого. Кузнец — деньги. Каменщик — деньги. Жёрнов ваш, зараза тяжёлый, — деньги и морока. Маг земляной — это вообще золото, маг неделю у вас ковырялся, а маги, вы сами знаете, по золотому в день, и вверх. — Он покачал головой. — Это всё хозяин заплатил. Из своего. За то, чтоб вы сидели тут удобным бароном и в нужную ночь не мешали телеге проехать.

— Я и не мешал.

— Пока не мешали, — согласился усатый. — Но вот в чём штука, барон. Удобный барон — он ведь какой? Бедный. Слабый. Пьющий. Такому платишь малость — и он твой, потому что больше ему взять неоткуда. А вы… — Усатый обвёл пальцем воздух, будто обводя весь Крорн разом. — Вы стену подняли. Гарнизон завели. Торг открыли. Друидов вон приветили, с Озёрным хотите подружиться. Вы, барон, не удобный. Вы растёте. А который растёт — тому одной малости мало, тому дай ещё, потом ещё, а потом он и вовсе решит, что телеги-то через его ворота идут, так пусть и доля будет его, а не хозяйская. — Он посмотрел Виталию в глаза. — Дорогой вы стали, барон. И с каждой неделей дороже.

Вот оно. Не за то, что я плохой. За то, что я не сдох и не спился. За то, что справился.

Смешно. Если бы я тут запил, как они ставили, — жил бы да жил.

— И металл, — добавил усатый, помолчав. Голос у него стал суше. — Полоса. Оплавленная. Хозяину доложили. Хозяину не понравилось, барон. Очень не понравилось. Он человек насчёт своего добра тяжёлый, а тут не просто пропажа — тут чего-то такое, чего никто не понимает. Половина полосы холодного железа — куда? Как? Он спрашивает — а ему говорят: барон сказал «так вышло». — Усатый чуть наклонил голову. — Хозяин не любит, когда «так вышло». Хозяин любит, когда понятно.

— Дальше, — сказал Виталий.

— А дальше просто. — Усатый развёл руками. — Вам, барон, надо уехать. Из Крорна. По-хорошему, тихо, за неделю. Собрались, сели на коня — и нет вас. Дальше живите где хотите, хоть у маркграфа под крылом, хоть за морем, хоть в замке утопшего короля. К вам никаких претензий. Долг ваш хозяин прощает — считайте, за беспокойство. Только Крорн освободите.

В трактире стало тихо. Дрова стрельнули в очаге.

Виталий сидел, положив руки на стол — обе, на виду, — и молчал ровно столько, чтобы стало неудобно всем, кроме него.

— А то что? — спросил он наконец.

Усатый вздохнул. Почти с сожалением.

— А то смерть, барон, — сказал он просто. — Чего уж там. Не уедете за неделю — умрёте. Не в бою, не красиво. Тихо. Однажды. Может, за ужином, может, во сне, может, оступитесь на стене в темноте и упадёте головой на камень. Мы это умеем, барон. Мы этим кормимся.

Викель за плечом у Виталия шевельнулся — тяжело, коротко. Усатый глянул на него, потом снова на Виталия, спокойно.

Виталий смотрел на усатого и чувствовал две вещи разом, ясно и отдельно.

Первая была злость — та самая, хорошая, жгучая. Она поднималась ровно, без дыма.

Вторая была страх. Настоящий, холодный, животный, какого он не знал уже давно, — с той самой ванны, с первого дня. Потому что усатый не грозил. Усатый называл цену. Спокойно, по-деловому, как человек, который эту работу делал сто раз и сделает в сто первый, не изменившись в лице.

Он не врёт. Вот что хуже всего. Он совсем не врёт. Меня правда убьют — не мечом, которого я не боюсь, а тем, чего я и правда боюсь, потому что от этого нет железа.

И я знаю, что мне надо сказать. Умное, гибкое, торговое. «Дайте подумать». «Давайте сговоримся». «Что вы хотите, чтоб я делал».

Но скажу другое.

— Попробуй, — сказал Виталий.

Слово упало на стол и легло. Одно.

Он сам удивился, как ровно оно вышло. Не с вызовом — вызов они бы поняли и приняли. Просто ровно. Как «нет».

Усатый посмотрел на него долго. В глазах у него не было теперь ни добродушия, ни злобы — было что-то вроде усталого профессионального интереса, с каким мастер смотрит на чужую скверную работу.

— Не сейчас, — сказал он наконец.

Не «попробуем». Не «пожалеешь». Именно — не сейчас. Будто сверился со списком, где против имени барона Крорна уже стояла своя пометка и свой срок, и срок этот был не сегодня.

Он встал. Встали все десять.

— Езжайте домой, барон, — сказал усатый, и добродушие вернулось на его лицо, как возвращается на место маска. — Неделя у вас есть. Подумайте. Умный человек за неделю много чего передумает.

Виталий поднялся. Кружку на столе он так и не тронул.

— Я подумал, — сказал он. — Ещё в дверях.

И вышел, спиной чувствуя десять взглядов, — и не оборачиваясь, потому что оборачиваться было нельзя, а идти ровно было можно, и он шёл ровно, пока за спиной не стукнула дверь и в лицо не ударил холодный ночной воздух с болота.

Только во дворе, у коней, он заметил, что руку от локтя до кисти прихватило железом — тонко, чуть, само. Тело знало про страх больше, чем он позволял себе знать.

Он натянул рукав.

Обратно ехали в темноте, и первые две мили Виталий молчал, а Викель не лез.

Потом Викель сказал:

— Зря вы так, барон.

— Знаю.

— Им теперь нельзя иначе. Вы им при своих сказали «попробуй». Такое не прощают — не со зла, а по ремеслу. Простят одному — завтра каждый барон будет им «попробуй» говорить. — Викель пожевал. — Они вас теперь убьют. Не потому, что хотят. Потому, что надо.

— Знаю, Викель.

— Тогда зачем сказали?

Виталий смотрел в чёрную полосу болота слева от тракта.

А затем, Викель, что я устал.

Устал, что мне все объясняют, где я не прав, кому я задолжал и перед кем встать на колени. Хорн объясняет. Гурт объяснял. Усатый вот объяснил. Все они правы, и от каждого их «правильно» мне надо отдать по куску: тут долг, там уступку, тут уехать по-хорошему.

А я не хочу отдавать по куску. Я хочу понять как домой вернуться. Хочу чтобы Торнео меня не посадил в темницу за измену.

Вслух он сказал другое:

— Затем, что уехать по-хорошему — это тоже умереть, Викель. Просто медленнее и без крепости. Я тут месяц с небольшим, а мне уже есть что терять. Первый раз в жизни. Не хочу проверять, каково это — когда отняли.

Да и пацаны бы не поняли если перед быками заднюю давать.

Викель ехал молча ещё с полмили.

— Ну, — сказал он потом. — Дурак вы, барон. Но дурак понятный. За понятного дурака и постоять не жалко.

Спасибо. Кажется, это у него высшая похвала.

Дальше Виталий думал уже холодно, без злости, потому что злость — плохой советчик, когда надо считать.

Итак. Теперь меня хотят убить все. Кресвел — за сына и по приказу. Айронвейл — чтоб выбить камень из стены Торнео. Балетори щупает границу без гербов. А теперь ещё и эти, из тумана.

Он остановился на этой мысли, и она была нехорошая.

Стоп. Хорн обещал пощипать Кресвела на болотах. Хорн — это Айронвейл или кто-то около. А эти — Балетори. Разные конторы, разные хозяева.

И если одна контора решит меня убрать раньше, чем вторая соберётся мне помочь?

Отлично. Просто отлично.

Крепость встретила их огнём в бойницах и приличного вида стражей. Виталий отдал коня, поднялся к себе и до утра не уснул.

От безрезультатных раздумий.

Хорн приехал через несколько дней. Сам. Снова один.

На этот раз он не улыбался у ворот и не ждал, пока его заметят. Он въехал во двор, спешился, отдал повод первому попавшемуся мужику и пошёл к башне так, как ходят по своему дому, — и Виталий, глядя на это сверху, отметил, что вежливости в нём стало меньше ровно настолько, насколько прибавилось дела.