— Тогда зачем стены?

— Так стены не от магов, — сказал Радим. — Стены от людей. От разбоя, от соседа, от голодного года, когда мужики с трёх деревень собираются и идут смотреть, у кого амбар полнее. Против этого стена в три локтя — она всё. Она их даже не бьёт, она их разворачивает.

Понял.

Маги не редкость. Маги — дорогая вещь, и лежат они там, где богато: в столицах, при дворах, при флоте. А по границе, где живут все остальные, их можно возить только за деньги и только помалу.

Стена держит не от мага. Стена держит от ста человек с топорами, а мага к ней ещё привезти надо, и вести придётся мимо всех тех, кто на него позарится.

И всё равно что-то не сходится.

— Поместье Торнео, — сказал Виталий. — Маркграфское. Я в нём жил. Оно от кого?

Викель хмыкнул.

— Оно ни от кого.

— Вот именно.

— Оно про другое, барон. Оно чтоб видно было, что маркграф — маркграф. — Викель пожевал. — Стены там низкие, ворота красивые, ров с рыбой. Против армии с магами это шалаш.

Шалаш. Спасибо, я так и подумал два месяца назад и постеснялся сказать вслух.

Значит, серьёзно тут строят только на границе. А в глубине строят красиво, потому что в глубину никто не ходил лет двести.

До этого года.

— А раньше? — спросил Виталий. — До магии. Была тут война без магов?

Радим открыл рот.

Труба выстрелила.

Звука Виталий сначала не узнал.

Он его знал всю жизнь — так грохает на карьере, так грохает петарда в подъезде, увеличенная в сто раз, — но здесь этот звук был настолько не отсюда, что мозг отказался его опознавать секунды на две.

Дым в поле встал грязным белым шаром.

Ядро ударило в стену левее ворот, в нескольких метрах от Виталия.

Кладка не проломилась. Кладка выплюнула — камень пошёл веером внутрь двора, мелкий и быстрый, и Виталий услышал, как это прошло над головой, и услышал, как внизу закричали.

Он лежал. Он не помнил, как лёг.

— Живые? — заорал Викель.

Двое не были. Бабе с ведром рассекло щёку осколком, и она сидела и смотрела на свою ладонь, полную крови, и не понимала.

На стене никто не стоял. Все лежали.

— Со стены вниз! — заорал Виталий. — Все вниз, кроме лучников! Лучникам сесть за зубцами и не вставать!

— Она перезаряжается, барон! — крикнул кто-то. — Долго!

— Она перезаряжается, а ты потом собирайся!

Труба перезаряжалась долго.

Достаточно долго, чтобы вынести раненых. Достаточно, чтобы Виталий успел посмотреть на выщербину в стене — глубокую, с ладонь, — и понять, что двадцать таких выщербин в одном месте это уже не выщербина.

Второй выстрел ушёл выше и попал в башню цитадели.

Угол башни сложился. Не рухнул — осел, будто из него вынули один нижний зуб, и посыпался внутрь, и в пробоину стало видно винтовую лестницу, по которой Виталий поднимался каждое утро.

— Дети! — сказал он. — В донжоне дети!

— Дети в подвале, барон, — сказал Радим у него из-за спины. Он был серый. — Я сам заводил.

Третье ядро прошло мимо всего и ушло в болото.

Четвёртое взяло ворота.

Правая створка перестала существовать.

Она разлетелась вдоль — по доскам, по волокну, и щепа в человеческую руку длиной ушла во двор и воткнулась в бревно колодезного сруба.

Левая устояла полсекунды. Потом верхняя петля вышла из камня, створка провернулась и повисла криво, упершись нижним углом в землю.

В воротах стало светло.

Вот и всё.

Два месяца я тут строил, копал, торговался за каждое бревно, и всё это кончилось за четыре выстрела и полдня.

Ладно. Ворота были в плане на прошлой неделе, а плана на сегодня у меня нет.

Он поднялся на стену — не до верха, до половины лестницы, откуда было видно поле.

Строй пошёл.

Пехота в центре, широко, не спеша, как ходят люди, которым больше некуда торопиться. Конница по краю, в обход жижи — там, где вода уже сошла и земля держала.

— Лучники! — крикнул Виталий. — По конным! По конным бей, пехота подождёт!

— Их много, барон!

— Значит, не промахнёшься!

Он спустился во двор, в горловину между телегами.

— Викель!

Викель подошёл, вытирая руки о штаны.

— Огонь есть?

— Отдышался. — Викель повёл ладонью, и над ней встало и тут же село мелкое рыжее. — На ров хватит. На дуэль — нет.

— Дуэлей больше не будет. Стой у рва. Как первые в него попадают — жги.

— Первые?

— Первые. Не жди, пока наберётся полный. Пусть горит, пока задние по головам передних не полезут — тогда и наберётся.

Викель посмотрел на ров, на дёготь в нём, на солому.

— Барон, — сказал он. — Вы страшный человек.

— Вот и пусть боятся тоже.

— Ага, — сказал Викель. — Я запомню.

Хорн обещал ударить Кресвелу в спину и не ударил. Лина ушла со своими кошками через заднюю стену и не вернулась. Друидов нет. Хорновых нет.

Считаем тех, кто есть: остатки гарнизона, остатки рыцарей Торнео, полторы деревни с вилами, один маг с одним ударом в запасе, один хозяйственник с топором и я.

Против трети армии, которая у них ещё осталась. Надеюсь, треть — я видел, что мы с ними сегодня сделали.

Треть, которая злая.

Он сжал пальцы и разжал их, руки отозвались металлическим блеском.

Начало темнеть, и это было единственное хорошее, что случилось за вечер.

В воротах встали. Не пошли сразу — сунулись, увидели телеги по бокам, увидели горловину, поняли, что их ведут, и всё равно пошли, потому что сзади давили.

Первые ушли в ров.

Ров был в рост и без опоры для ног, и человек в кольчуге, упавший в него спиной, не встаёт.

Викель бросил огонь.

Дёготь взялся не сразу, зато потом разгорелся прекрасно. Из рва поднялось пламя выше Виталия, и в воротах заорали, и задние встали, а те, кто был уже внутри горловины, оказались между огнём и своими и полезли на телеги.

По ним било со стены — четверо лучников, потом трое.

Потом со стены полетело всё, что там ещё лежало: две жаровни с песком, который уже остыл и просто сыпался; камни, оставшиеся от кладки; чей-то сундук.

Огонь просел через полчаса, потому что сверху навалили телами.

И тогда по этим телам пошли внутрь.

Дальше был двор.

Виталий помнил его кусками — не сценами, кусками: свет от горящего рва, красный и дёрганый; крик, который не прекращался ни на секунду и потому перестал быть слышным; лошадь без всадника, которая носилась по двору кругами и била копытами во всё, что двигалось, и своих, и чужих.

Он был мокрый с головы до ног. Кровь на нём была чужая — своей столько не бывает.

Он работал руками.

Схватил за кисть и за локоть, вывернул, услышал, как выходит сустав, добавил и услышал, как ломается кость. Поднырнул под копьё, взял за пояс и за ворот, бросил через себя на камни, и на камнях человек уже не встал. Захватил горло сгибом локтя и держал, пока не обмякло, и всё это время в спину ему тыкали чем-то, и в спине звенело, а не болело.

Работает. Пока работает.

Порезы есть. Синяки есть. Внутри — ничего. Держит.

Конный въехал во двор через ворота, и Виталий встретил его так, как встречать нельзя: шагнул навстречу, ушёл под морду, ударил лошадь кулаком в челюсть снизу.

Лошадь упала.

Всадника он снял, пока тот выпутывался из стремени.

Извини, конь. Ты тут ни при чём. Вы все тут ни при чём, кроме меня и того придурка в поле.

Радим прошёл мимо с топором в обеих руках.

Виталий увидел это боком: старик шёл коротким тяжёлым шагом, не размахиваясь, и бил сверху вниз, как колют дрова, и после третьего удара его перестали воспринимать как старика и стали обходить.

Хозяйственник. Считает мешки.

Я в тебе ошибся, Радим, и я рад, что ошибся.

У горловины стояли рыцари Торнео.

Четверо их было утром, и все четверо стояли и сейчас — там же, где стояли с рассвета, — в самом узком месте, куда выходили те, кто перебирался через ров по телам, и работали коротко, как работают люди, знающие, что бежать они всё равно не смогут.