Гореть будет долго. Дёготь с салом — это не солома, это надолго. И тушить это в узкой кишке из телег нечем, а по краям — доски.

Они пойдут по своим. По горящим своим, у которых снизу колья. И пока они будут через это идти, у меня наверху будут лучники, и у лучников будет время, а время — единственное, чего у меня нет.

Он смотрел на две неглубокие ямы во дворе собственной крепости, пахнущие дёгтем, аккуратно затянутые рогожей, и понимал очень простую вещь.

Я это спроектировал.

Не в бою, не в ярости, не защищаясь. Я сел на корточки, взял щепку и начертил по земле устройство для того, чтобы люди горели заживо в узком месте, откуда нельзя выйти. Пересчитал ширину. Поспорил за масло. Обсудил, кто подожжёт, если убьют того, кто должен был поджечь.

В играх это называется чокпойнт. Данжон у меня уже есть. Теперь будет ещё и кишка с ловушкой.

И самое поганое — что мне это нравится. Не то, как они будут гореть. То, как красиво сходится.

Он постоял ещё немного, потом пошёл к лебёдкам, потому что стоять было нельзя.

Дым его беспокоил тоже — свой собственный, в собственном дворе, при безветрии, — и он трижды переспросил Радима, увёл ли тот детей и скот в дальний сухой конец подвала, тот, где кастелян держал четыре рассохшиеся бочки, и трижды получил один и тот же ответ: увёл, барон, и лаз завесил мокрым.

Гарнизон Викель поделил на третий день, когда стало ясно, что дальше только точить.

Двенадцать — на стену постоянно, посменно, лучшие из тридцати, с ним самим в середине. Десятерых — к лебёдкам, к жаровням и к заслонке, тех, кто понимал верёвки и не путался в узлах. Восьмерых — в резерв, во двор, с наказом бежать туда, где пробьют, а не туда, где страшнее кричат.

— Страшнее кричат там, где не пробили, — объяснил Викель тем, кто не понял. — Кто кричит — тот жив. Бегите на тишину.

Четверо стариков Торнео встали к воротам — не потому что там безопаснее, а потому что там нужнее всего опыт, а не молодые ноги.

Четвёртый вернулся только на седьмой день, и вернулся один.

— Лекаря нет, барон, — сказал он, не слезая с коня, серый от дороги.

— Дорого запросили?

— Не в деньгах дело. — Старик всё-таки слез, тяжело, и стал разминать поясницу, чтобы не смотреть в лицо. — Их там трое, кто чего-то стоит. Все трое сказали одно и то же слово, и слово было не «дорого». «Не поеду».

— Причина?

— Причина у них на площади прибита. — Он выпрямился. — Указ, барон. Читали при народе. Что божий суд с молодым Кресвелом не в счёт, потому как вы на тот день дворянином не были ни по рождению, ни по пожалованию, а стало быть, не поединок это был, а убийство обманом. И что маркграфу велено вас выдать короне на суд, в Айронвейл, в две недели.

Во дворе стало тихо. Кто-то у лебёдок перестал стучать.

Я на тот день дворянином не был.

Титул мне дали ближе к вечеру. Я тогда даже считал это удачей — что титул, а не яма.

Они не искали во мне чудовище. Они не писали ни про железо, ни про то, откуда я взялся. Они искали дату. И нашли.

Сидели над бумагами взрослые люди, которым за это платят, и выиграли у меня одной строчкой в календаре.

— А маркграф? — спросил Викель.

— Про маркграфа в городе говорят разное. Сходятся на том, что отказал.

— Слово в слово не знаешь?

— Не знаю. Мне бы и не сказали.

Виталий постоял, глядя на ворота, за которыми лежала дорога на Айронвейл — та самая, по которой можно было бы уехать.

Значит, отказал. Значит, никакой бумаги, по которой я мог бы сдаться, доехать до суда и там торговаться за собственную шею, больше не существует.

Не то чтобы я собирался. Но приятно знать, что выбора у меня не было даже теоретически. Меньше поводов потом гадать.

— Лекарь бы пригодился, — сказал Викель.

— Пригодился бы, — согласился Виталий. — Обойдёмся бабами с тряпками. До нас обходились.

В тот же вечер, когда работа на стене встала до утра, Виталий позвал Викеля к себе — не с докладом, с разговором, который откладывал с самой той ночи.

— После Кресвела, — сказал он без предисловий, — я хочу разобраться с бандой. Не письмом хозяину, не через усатого. По-настоящему.

Викель посмотрел на него долго, жуя.

— Из-за стряпухи.

— И из-за неё. И из-за того уха в кулаке. И из-за пятнадцати лет, которые тут никто не считал.

— Тогда думайте дальше, барон, потому что у банды не только зубы — у неё ещё и деревня. — Викель сел напротив, широко, по-хозяйски. — Их гнездо не в лесу, не в землянках. Настоящее место у них там, где сходятся три земли разом: Торнео с одной стороны, Перони с другой, Верендил с третьей. Ничья земля на бумаге, и все делают вид, что не видят. Оттого их пятнадцать лет и не трогали — ни кастелян, ни соседи: тронешь — не поймёшь, чью границу нарушил.

Вот почему их никто не выкурил раньше. Не потому что сильные. Потому что ничьи. Умно.

— Если Кресвела отобьём, — сказал Виталий, — на земле будет война, и всем будет не до того, кто там что делает у болота на стыке трёх наделов. В этой суете можно успеть.

— Вырезать банду и посадить туда своих людей, — сказал Викель медленно, будто проверял мысль на прочность зубом. — Не объявляя. Тихо. Чтобы, если Перони или Балетори спросят, ответ был: «А что там? Мы не при чём, само так вышло».

— Да.

Викель долго молчал, катая во рту то, что жевал.

— Мне это нравится, барон, — сказал он наконец. — Дорога к Балетори через ту деревню кормится контрабандой — перекроем гнездо, перекроем и половину того, чем герцог дышит через наши земли. Это хорошо для Геллерта, даже если Геллерт никогда не узнает, как именно так вышло.

— Но?

— Но самоуправство меня и пугает. — Викель посмотрел на него прямо. — Вы барон марки, а не сам себе владыка. Возьмёте землю без указа, без ведома маркграфа, во время войны, — а если что пойдёт не так, отвечать будет не барон-приблуда, отвечать будет весь дом Торнео перед короной и перед Перони. Вам это сойдёт с рук, если получится тихо. Не сойдёт, если кто-то потом громко спросит «а по какому праву».

Значит, не «нет». Значит, «да, но аккуратно».

— Значит, тихо, — сказал Виталий. — Никаких знамён над той деревней. Никаких указов. Просто в один день там больше нет банды, а дорога свободна, и через полгода все привыкнут, что так было всегда.

— Вот это, барон, я уже могу подписать, — сказал Викель и впервые за вечер улыбнулся.

— А до Кресвела они полезут?

Викель подумал.

— Не полезут, — сказал он. — Раз попробовали тихо — не вышло. Второй раз тихо уже не получится, а громко им незачем: под стены идёт человек, который сделает за них всю работу. Я бы на их месте сел на кочку и смотрел, кто кого.

Я бы тоже. Подождать, пока двое подерутся, и прийти к тому, что останется.

Значит, надо остаться так, чтобы приходить было незачем.

Виталий помолчал, глядя в темноту за окном, где болото уже сливалось с небом в одну черноту.

Надо будет спросить Хорна, что он об этом думает. Не потому что мне нужно его разрешение, — потому что если у его хозяев там свой интерес, лучше узнать заранее, чем наткнуться на него посреди дела.

Ещё один пункт в список того, что я скажу человеку, который появляется без предупреждения именно тогда, когда мне это неудобно. Кстати. Он не появлялся с того самого дня, как назвал мне срок, и я не знаю, хорошо это или плохо.

Радим начал заводить деревню в крепость на пятый день, и это оказалось не короче осады.

— Куры мои, — говорила одна баба, прижимая к груди мешок, из которого действительно доносилось недовольное квохтанье. — Куда я без кур.

— В крепость неси, — говорил Радим устало, в который уже раз. — Куры в крепости лучше, чем куры в костре.

— А коза?

— И коза.

— А сундук?

— Сундук — нет, — отрезал Радим. — Сундук у тебя в телегу не влезет, а телега у ворот всем нужна проехать. Бросай сундук, баба, или сама в него ложись и оставайся.