А Лина после той ночи в башню не поднималась.

До неё поднималась — и в ту самую ночь сидела на полу у его лежанки, привалившись спиной к стене, с ножом на коленях, потому что он был серый от яда и мог не проснуться. Наутро, когда тело сожгли, а пятна с досок отскребли, она перенесла своё во двор, в палатку у стены, и с тех пор ночевала там, с кошкой в ногах.

На пятую ночь Виталий не выдержал: спустился и сел рядом, у её костерка.

— Прохладно.

— Нормально.

Он посидел, глядя в тот же огонь, что и она. Придумал три фразы и все три забраковал, потому что каждая начиналась с «слушай».

— Ты со мной разговаривать будешь?

— Разговариваю, — сказала Лина.

Она не встала и не ушла — просто перестала отвечать. Ровно, без злости, как перестаёт отвечать человек, у которого кончились нужные слова, а ненужных он не держит.

Виталий посидел ещё немного и ушёл сам.

Про закладку они заговорили ещё в ту ночь, когда возвращались из трактира в темноте, — вернее, говорил Виталий, а Викель слушал и жевал.

Усатый тогда, считая вслух, во сколько хозяину обошёлся удобный барон, обронил между кузнецом и жёрновом одну лишнюю вещь: маг земляной, по золотому в день, неделю у вас ковырялся.

Неделю. Маг, которого прислали и оплатили они, неделю ковырялся в моей стене.

А я потом эту стену принимал и радовался, какая она ровная. Но я знал, что маг чужой и может сделать слабое место или полость внутри. Но надеялсяна то, что не сделает.

Простучали её на другой же день — всю, от ворот до северного угла, и не нашли ничего. Каменный маг клал не как каменщик: ни шва, ни перевязки, звук идёт ровный, кладка стоит монолитом, будто её вылили.

— Ухом тут не возьмёшь, барон, — сказал тогда Викель, убирая меч. — Тут надо погодой. Дурное место само покажется, как зарядят дожди. Где тонко заложено, там раньше подмокнет.

Дожди зарядили через четыре дня.

Лило всю ночь и половину следующего дня, и когда дождь кончился, Виталий обошёл стену снаружи — не один, как ходил раньше, а с двумя за спиной: после той ночи Викель не выпускал его за ворота даже помочиться.

Подмокло у северного заворота, там, где старая кладка кастеляна переходила в новую.

Пятно было небольшое — с ладонь, тёмное на сером, будто камень плакал изнутри. Виталий положил на него руку — привычка, с недавних пор въевшаяся, — и почувствовал не тепло и покалывание, как от холодного железа, а другое: лёгкую, едва заметную пустоту под пальцами там, где должен быть монолит.

Викель простучал кладку рукоятью меча — сперва рядом, потом по самому пятну, — и на этот раз звук вправду вышел другой: не глухой, как везде, а с призвуком, будто под слоем камня оставили полость в две ладони толщиной.

— Вот она, — сказал Викель тихо. — Говорил же: не ухом.

— Заделать можно?

Викель присел на корточки, провёл пальцами по мокрому.

— Раствором — за неделю, если каменщик приедет и не сдохнет от натуги. У нас нет недели, барон. У нас девять дней было, а сегодня шестой.

Конечно. Дыру в собственной стене мне показал дождь, а не я сам, и показал на шестой день из девяти. Не на первый, когда ещё можно было что-то сделать. На шестой.

Спасибо, вселенная. Очень вовремя. Как обычно.

— Значит, не заделываем, — сказал Виталий. — Значит, знаем, где будем стоять, когда придёт время.

Викель посмотрел на него снизу вверх, помолчал.

— Это, барон, не самый глупый ответ на плохую новость, — сказал он и поднялся, отряхивая колени.

Они ничего не отметили снаружи — ни метки, ни флажка, ничего, что мог бы прочитать чужой глаз. Просто оба запомнили место так, как запоминают больной зуб: языком, не глазами.

Отметили изнутри.

Копать начали в тот же день, к вечеру, и копали три дня — всё, что оставалось.

Мысль пришла к Виталию прямо там, у мокрого пятна, и была она простая до неприличия: если дыру нельзя заделать, дыру надо сделать дорогой.

Он присел на корточки с той стороны стены, во дворе, и начертил обломком доски по земле — прямоугольник в четыре шага на два, поперёк того места, куда осыплется кладка.

— Яма, — сказал Викель.

— Яма.

— Волчья?

— Хуже.

Вторую такую же он начертил у ворот, только там пришлось чертить длинно.

— Ворота у нас крепкие, — сказал он. — Но если их всё-таки высадят, во двор вывалится сразу человек тридцать, и дальше считать бесполезно, потому что нас меньше. Значит, во двор они не вывалятся. Значит, за воротами будет не двор, а кишка.

— Какая кишка?

— Такая. — Виталий провёл две линии от воротного проёма внутрь. — Телеги на бок, борт к борту, связать, изнутри подпереть брёвнами и досками. Ширина — два человека, не больше. Длиной шагов на двадцать, до самого угла башни. Не для того, чтобы их остановить. Для того, чтобы они шли гуськом и не могли развернуться ни вправо, ни влево.

Викель посмотрел на чертёж, потом на двор, потом на телеги, свезённые из деревни и стоявшие вдоль стены в три ряда.

— Радим вам за телеги голову откусит.

— Не откусит, кто же ему тогда платить станет.

Радим не откусил. Радим пришёл, послушал, посмотрел на землю с царапинами и сказал только одно:

— Оси снимем. Оси железные, они мне ещё пригодятся, а короба и без осей постоят.

Вот за что я тебя люблю, старик. Тебе рассказывают, как ты будешь гореть, а ты думаешь про оси.

Ямы били в глину, узкие и глубокие — по грудь взрослому мужику. Дно устлали тем, что нашлось: обломками кос, старым железом из кузни, кольями от разобранного сарая, заточенными на скорую руку и вбитыми косо, остриём навстречу тому, кто прыгнет. Не для того, чтобы убить. Для того, чтобы первый, кто провалится, начал орать и мешать второму.

Потом полили.

Дёготь Радим нашёл в деревне, этого добра хоть отбавляй. Старое сало, которым мазали ступицы, — у всех понемногу. Масло взяли из тех же бочек, что стояли под жаровни на стене, и вот тут Викель встал.

— Масло не отдам, барон.

— Отдашь.

— Масло на стене работает. — Викель говорил спокойно, но жевать перестал, а это у него было хуже крика. — Оно проверенное. Полил сверху — они внизу горят и уходят. Всё, что вы льёте в яму, вы льёте в надежду, что вас пробьют именно там.

— Меня пробьют именно там.

— Вы этого не знаете.

— Знаю. — Виталий выпрямился. — Ты бы куда бил на месте их земляного мага? В целую стену, где ты будешь ковыряться полдня на глазах у лучников, — или туда, где кладку под тебя уже подготовили?

Викель молчал долго. Потом сплюнул и снова начал жевать.

— Половину, — сказал он. — Половина масла остаётся на стене, у ворот и у северного заворота. Остальное лейте куда хотите.

— Половину, — согласился Виталий.

Сторговался с собственным рыцарем за масло. В Кирове я так ни разу не торговался.

Сверху ямы затянули рогожей и присыпали землёй — тонко, в палец, не пряча, а прикрывая: чтобы не выдыхалось, не отсырело и не воняло на весь двор так, что даже пьяный поймёт, куда не надо наступать. Своим показали обе ямы поимённо, каждому, дважды, и Викель гонял их через двор ночью, пока последний не начал обходить эти места не глядя, ногами.

Оставалось решить, кто подожжёт.

— Я, — сказал Викель. — Мне и стараться не надо, барон, там от одной искры пойдёт.

— А если тебя в этот момент не будет?

Викель посмотрел на него.

— Тогда, барон, у вас будут заботы поважнее ямы.

— Всё равно. — Виталий мотнул головой. — У каждой ямы ставим жаровню с углями и вязанку просмолённой соломы. Назначаем человека. И второго — на случай, если первого не станет. И третьего, если не станет второго.

— Третьего у нас нет.

— Тогда двоих и меня.

Он дошёл до конца — до расчёта, до последней строчки, — и только там, дойдя, наконец услышал, что именно посчитал.

Первые провалятся и напорются. Следующие полезут через них, потому что сзади давят и деваться некуда. Потом Викель или мужик с вязанкой — и всё, что в яме, вспыхнет разом.