— Эй. Я никому не скажу.

Ее янтарные глаза сияли в свете позднего дня.

— Никто не должен знать.

— Почему?

— Только так я могу творить свободно.

Я несколько мгновений изучал ее, пытаясь найти нужные слова.

— Ты хочешь раскрывать правду о людях, но не желаешь, чтобы кто-то узнал, что именно ты ее показываешь.

Лейкен отвернулась от меня к горам.

— Значит, я трусиха.

Когда Лейкен отвернулась, моя рука соскользнула с ее щеки. Но даже без прикосновения ладонь продолжало покалывать. Я сжал и разжал пальцы.

— Я этого не говорил.

— Но подумал.

— «Трусиха» — слишком сильное слово. Я скорее подумал, что у тебя очень развит инстинкт самосохранения.

Она рассмеялась, но в этом смехе прозвучала горечь.

— Пожалуй, это правда.

Лейкен подошла к своему снаряжению и надела куртку.

— Послушай, я буду благодарна, если ты никому не расскажешь. Я хочу, чтобы это оставалось только моим.

— Я уже сказал, что не расскажу.

Она присела, чтобы снять камеру со штатива, но колени подогнулись. Я среагировал мгновенно и поймал ее прежде, чем она упала.

— Черт, ты в порядке?

Лейкен вырвалась из моих рук и выпрямилась. Но ноги все еще дрожали.

— Все хорошо. Просто потеряла равновесие.

Но дело было не в этом. Ноги отказали ей и до сих пор не слушались.

— Лейкен.

— Я в порядке.

Она мастерски носила свои маски, но я видел напряжение у ее глаз и губ.

— Тебе больно.

— Всем нам больно, разве нет?

— Я сейчас не о душевных страданиях. У тебя что-то болит.

Она плотно сжала губы, а в глазах вспыхнул огонь. Господи, как же мне нравились ее упрямство и сила. Но больше всего хотелось, чтобы она хоть немного меня впустила. Возможно, даже позволила помочь.

— У меня всегда что-нибудь болит.

Она произнесла это так тихо, что я бы не расслышал, если бы ветер не донес слова до меня.

— Ты больна?

В голове промелькнула тысяча страшных вариантов. Рак. Какое-нибудь аутоиммунное заболевание.

— Я не больна.

Она снова повернулась к горам, в которых будто всегда искала опору.

— Тогда что случилось?

Я понимал, что испытываю ее терпение, но не мог не спросить.

— В старших классах я попала в автомобильную аварию. Очень серьезную. С тех пор мое тело так и не восстановилось полностью.

— Мне жаль.

Слова прозвучали до смешного беспомощно, но ничего лучше я придумать не смог.

— Врачи больше ничем не могут помочь?

Лейкен пожала плечами и снова посмотрела на меня.

— Уверена, они с радостью снова меня разрежут. Только после каждой операции становится хуже. Я научилась с этим жить.

Я стиснул зубы.

— И все равно одна ходишь в горы.

Хотя тело могло подвести ее в любой момент. Что случилось бы, не окажись я сегодня здесь? А если бы она упала на тропе и сломала лодыжку? Связь в этих местах почти не ловила.

— Я прихожу сюда, потому что это важно.

— Понимаю. Но что, если ты пострадаешь?

— Тогда любым способом доберусь до машины и вызову помощь.

На моей скуле дернулся мускул.

— Гизмо тебя понесет?

Лейкен рассмеялась, и этот звук согрел ту пустоту в груди, которая так долго оставалась ледяной.

— Будь у меня тележка, наверное, смог бы.

Я посмотрел на крошечного чихуахуа, который грыз палочку размером почти с половину его головы.

— Упорства ему точно не занимать.

— Нам всем стоило бы кое-чему поучиться у Гизмо.

— Даже не сомневаюсь.

Я окинул взглядом разбросанное по земле снаряжение и самого Гизмо.

— Ты все это сама сюда принесла?

— Я не инвалид.

— Я знаю. Но все это наверняка немало весит.

Лейкен стиснула челюсть.

— Я справляюсь.

— А что, если можно справляться легче?

Она прищурилась.

— Каким образом?

Я подарил ей свою самую обаятельную улыбку.

— Как ты относишься к личному помощнику?

— Помощнику? — переспросила я.

— Ну знаешь, тем, кем можно командовать и заставлять таскать твои вещи. Думаю, с помощником ты успевала бы гораздо больше.

Я уже сбилась со счета, сколько раз мечтала именно об этом. Особенно после долгих дней, когда плакала, пытаясь заставить тело слушаться. Но оно отказывалось.

— Не думаю, что это хорошая идея.

Улыбка Боудена померкла.

— Почему?

В голове пронесся миллион ответов, но задержался лишь один: я не хочу от тебя зависеть. Если постоянно на кого-то опираться, без него уже не обойтись. А когда этот человек исчезает, заново учиться стоять на собственных ногах невероятно тяжело.

— Буду считать твое молчание признанием, что причин у тебя нет. Я отличный сообщник. Могу даже предоставить рекомендации. Или разрешу проверить мою биографию, чтобы убедиться, что я не серийный убийца.

Я не смогла сдержать улыбку.

— Может, ты просто очень хороший серийный убийца. Такой, которого еще ни разу не поймали.

— А что, если я пообещаю направлять свою кровожадность исключительно во благо? Устранять злодеев и все такое.

Я приподняла бровь.

— Разве не об этом был сюжет одного из твоих фильмов?

Боуден широко улыбнулся. Я уже видела его улыбку, но эта была совсем другой — искренней. От ее неподдельности у меня перехватило дыхание.

— Я знал, что ты моя поклонница.

Я громко рассмеялась.

— По-моему, этот фильм посмотрели все без исключения. Не уверена, что один просмотр делает меня поклонницей.

— У меня где-то до сих пор валяется тот чертов костюм из спандекса. Могу попросить прислать его сюда, и мы устроим ролевую игру.

Я расхохоталась еще сильнее.

— Ты бредишь, если думаешь, что я надену то, в чем ходила героиня. — На ней было нечто обтягивающее и почти ничего не прикрывающее. Драться в таком наверняка было непросто. По крайней мере, не показывая всем свои прелести.

— А мне нравился ее костюм...

Я закатила глаза, но продолжала улыбаться.

— Не сомневаюсь.

Он покачал головой.

— Элла каждый день ныла и ругалась из-за него, зато надевался он быстро. А на мой уходили часы. И даже не спрашивай, что происходило, когда мне хотелось отлить.

Я представила сурового красавца Боудена на съемочной площадке, скрестившего ноги, и снова рассмеялась. За последние десять минут я смеялась чаще, чем за несколько недель. Возможно, даже месяцев. Спина ныла, ноги обжигала нервная боль, но Боуден все равно заставлял меня смеяться. А это уже кое-что значило.

— Можешь быть моим помощником.

На этот раз Боуден не просто улыбнулся — он буквально засиял. Улыбка преобразила все его лицо. Ни на одной фотографии он не выглядел так. Что-то подсказывало мне: мало кому доводилось видеть его таким.

— Я к вашим услугам, миледи.

— Явишься на первую съемку в доспехах — сразу уволю.

Он усмехнулся.

— А туристические ботинки подойдут?

Мои губы дрогнули.

— А одежда тоже будет? Или только ботинки?

— Я не против похода голышом. Но лишь при условии, что ты тоже участвуешь.

— Ты понимаешь, что на этой неделе около нуля? Можешь лишиться одного яйца.

Боуден прикрыл пах руками.

— Не говори так. У меня от одних слов все заболело.

Я покачала головой.

— Пошли. Нужно вернуться к началу тропы. Скоро стемнеет. — Даже сквозь серые тучи было видно, что солнце уже опускается. Я направилась к рюкзаку, но Боуден взял меня за локоть.

— Давай я. А ты покажешь, как все сложить, чтобы я ничего не сломал.

— Хорошо. — Я объяснила, как уложить камеру в специальный рюкзак, куда убрать штатив и остальные мелочи.

Боуден изучил вторую конструкцию, лежавшую на земле.

— Это переноска для ребенка?

Я сжала губы, чтобы не рассмеяться.

— Мне ведь нужно как-то доставлять сюда Гизмо. Он не любит оставаться дома, а его колеса плохо справляются с такими тропами.

Боуден покачал головой и с тоской посмотрел на Гизмо.