Она слегка приоткрыла глаза и тут же снова закрыла. Я усмехнулся. Между Пичес и двумя вещами лучше было не вставать: едой и сном.

Телефон завибрировал в подстаканнике, и я взял его.

Неизвестный номер: Я стараюсь не высовываться, как просил папа, но деньги заканчиваются. Выручишь?

Я стиснул зубы, глядя на экран. Как мы дошли до такого? До жизни, где Илай менял номер каждые несколько недель, потому что его разыскивали. Где он ненавидел меня, но не стеснялся просить денег. До мира, в котором Кариссы больше не было.

Именно последняя мысль заставила меня заблокировать номер. Я снова и снова пытался поддержать Илая. Взамен получил лишь бесконечную боль и необходимость разгребать последствия его поступков. С меня хватит.

Я сунул телефон в карман и надел бейсболку. Вышел из машины и захлопнул дверь чуть сильнее, чем требовалось. Уши Пичес дернулись. Куплю ей лакомство в качестве извинения. Но, направившись к магазину, я так и не смог заставить себя войти. Я был слишком взвинчен. Не мог усидеть на месте.

Вместо этого пошел по тротуару, натянув кепку пониже. Волноваться не стоило. На улице было всего несколько человек, и никто не ожидал увидеть меня в этом крошечном городке.

Я с удовольствием почувствовал, как холод впивается в кожу, хотя куртка осталась в домике. В том, как мороз нападал на меня, было что-то созвучное моему состоянию. И в холоде, и во мне чувствовалась дикая, необузданная сила.

Я потерялся в этом ощущении и видах города. Хотя они совершенно не сочетались. Вулф-Гэп был именно таким, какой мама назвала бы уютным и старомодным. В нем чувствовались очарование и гостеприимство, которые не соответствовали ни погоде, ни моему настроению. Вывески ручной работы зазывали в кофейни и пиццерии. Вдоль улицы тянулись сувенирные лавки и кафе.

Мои шаги замедлились, когда впереди появилось здание с большими окнами. Но дело было не в самом здании. Меня остановило изображение. Фотография. Женщина склонилась в поле, ее тело было болезненно изогнуто, а волосы закрывали лицо.

Что-то в снимке тянуло меня к себе. Я не успел задуматься, разумно ли это, как уже открыл дверь и вошел в галерею. Но остальные произведения меня не интересовали. Я видел только фотографию, которая заманила внутрь.

В груди возникло странное притяжение, словно невидимая нить тянула меня ближе. Я остановился примерно в полуметре от снимка. Теперь мог рассмотреть лицо женщины. По ее щеке стекала слеза. Темные волосы скрывали часть красивых черт, но глаза смотрели прямо на меня.

Нет. Они смотрели сквозь меня. Казалось, эти янтарные глаза видят все, что я так долго и старательно скрывал от мира. В них была бескомпромиссная честность. Они позволяли разглядеть всю спрятанную боль.

И впервые за целую вечность я почувствовал себя не таким одиноким.

Я вышла из подсобки в зал, оставив Гизмо на лежанке. Он счастливо грыз палочку из бычьей жилы. Увидев мужчину перед моей фотографией, я невольно замедлила шаг. Он стоял ко мне спиной. Темные джинсы обтягивали бедра, на нем были фланелевая рубашка и бейсболка. Для одной рубашки на улице было слишком холодно. И все же я нисколько не огорчалась, что он надел именно ее.

Ткань мягко облегала рельефные мышцы и подчеркивала ширину плеч. Что такого притягательного в красивых плечах? Я была достаточно взрослой, чтобы признать: это моя слабость.

Но подойти ближе меня заставила исходившая от него энергия. Он неотрывно смотрел на фотографию. Вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела себя остановить.

— Что думаете?

Мужчина не обернулся.

— Это одно из самых пронзительных произведений искусства, которые я когда-либо видел.

Пронзительных. Он и не подозревал, что только что сделал мне один из лучших комплиментов.

— Большинство считает ее мрачной. — Я не раз видела, как посетители морщили нос и отворачивались, предпочитая красивый акварельный пейзаж.

— Она настоящая. Частица человеческого опыта. Разве искусство не должно быть именно таким?

Сердце бешено заколотилось.

— Думаю, должно. А еще оно должно помогать нам чувствовать, что нас видят. Что мы не одиноки. Хотя бы в чем-то.

Искусство снова и снова делало это для меня. Поэтому я и нашла в себе смелость снять этот автопортрет. Я надеялась подарить кому-то то же чувство.

— Не одиноки, — тихо повторил он, продолжая смотреть на снимок.

Через несколько мгновений мужчина обернулся.

Я резко втянула воздух, увидев точеные черты, столько раз украшавшие обложки журналов у касс супермаркета. Но фотографии даже близко не передавали красоту его глаз. В переливах зеленого и золотого можно было потеряться.

— Вот черт.

Боуден Кавано рассмеялся.

— Обычно люди реагируют иначе, но мне нравится ваша честность. — Он протянул руку. — Я Боуден.

Я пожала ее машинально. Ожидала, что ладонь окажется мягкой и ухоженной, но кожу покрывали грубые мозоли.

— Лейкен.

— Женщина на фотографии.

Я прочистила горло и высвободила руку.

— Она самая. А еще я управляю галереей. Приятно познакомиться.

Его взгляд скользнул по моему лицу, словно он старался запомнить каждую черточку.

— Фотография продается?

— Да…

— Я ее беру.

Я приподняла бровь.

— Вы даже не спросили, сколько она стоит.

Он улыбнулся, и эта улыбка оказалась сокрушительной.

— Ошибка новичка. Теперь вы знаете, насколько сильно она мне нужна, и можете задрать цену.

Уголки моих губ дрогнули.

— К вашему счастью, цена указана на табличке. Мне не удастся выманить у вас миллионы.

— Похоже, удача на моей стороне.

Он снова повернулся к фотографии и посмотрел на табличку.

— Фотографу стоило бы просить втрое больше.

— Обязательно ему передам.

Боуден вновь посмотрел на меня.

— Здесь нет имени. Я бы хотел увидеть другие работы автора.

— Фотограф предпочитает сохранять анонимность, но я могу дать вам ссылку на сайт. А еще через несколько недель на следующей выставке появятся две новые работы.

Его глаза чуть сузились.

— Почему анонимность?

Я пожала плечами.

— По словам автора, так искусство остается свободнее.

Боуден снова взглянул на снимок.

— Труднее всего показывать свою уязвимость под чужими любопытными взглядами.

— Однако вам это удается.

Многочисленные награды служили тому подтверждением.

Он улыбнулся.

— Я стараюсь.

Изгиб его губ был обаятельным. Даже красивым. Но я изучала улыбки и умела распознавать фальшь. Мне не понравилось, что она проникла в такой искренний разговор. Я направилась к стойке.

— Могу принять оплату сейчас, но забрать фотографию получится только после завершения выставки через несколько недель. Если вас уже не будет в городе, мы отправим ее по любому адресу.

Боуден последовал за мной.

— Я заплачу сейчас.

Он потянулся за бумажником, но раздался лай. Гизмо вылетел из подсобки, подпрыгивая на колесиках.

— Ничего себе, — проговорил Боуден, опускаясь на корточки.

Гизмо с разгона кинулся к нему, насколько позволяла коляска.

— Только не перевернись.

Почесывая моего пса, Боуден поднял на меня глаза.

— Кто это?

Остатки прежнего раздражения растаяли при виде того, как нежно он обращался с моим малышом.

— Гизмо. Главный проказник и талисман галереи.

Боуден почесал Гизмо за ушами.

— Все лучшие собаки хотя бы немного проказники.

— В нем этого гораздо больше, чем немного.

Гизмо лизнул Боудена в щеку.

— Кажется, вы ему явно понравились.

— Наверное, он чувствует запах моей собаки. Она ждет меня в машине.

— О…

Дверь распахнулась, и над ней звякнул колокольчик.

— Лейкен, отлично, ты еще здесь. Я хотела кое-что с тобой обсудить… Ой, простите. Я тут болтаю без умолку, а у нас посетитель.

Узнав его, Джилли чуть расширила глаза.

— И какой посетитель.