Я свернула с главной дороги и поехала вдоль южной горы. Через несколько поворотов нашла нужное начало тропы и припарковалась. На стоянке стояла лишь одна машина — знакомый пикап, который я видела бессчетное количество раз.

Стоило мне выйти из внедорожника, как появился его владелец. Я помахала.

— Привет, Бретт.

Он улыбнулся.

— Привет, Лейкен. Решила прогуляться после обеда?

Я кивнула.

— Похоже, ты тоже.

— Хотел немного размяться перед сменой.

— Точно, слышала, теперь ты помощник шерифа Уильямс.

Его щеки слегка порозовели.

— Выходит, так.

— Поздравляю. Это замечательно.

Он переступил с ноги на ногу и опустил взгляд на походные ботинки.

— Мне правда очень жаль Лисбет. Она была хорошим человеком.

Горло обожгло.

— Да.

И мне не следовало позволять нашей дружбе разрушиться. Я подумывала найти Марису и узнать, как она. Но в памяти до сих пор звучал наш последний разговор, когда мы обе наговорили друг другу жестоких вещей.

— Через несколько дней ее родители устроят здесь прощальную церемонию. Увидимся?

Меньше всего мне хотелось снова сидеть в церкви в черном платье. Слушать тихие всхлипы и громкий плач.

— Увидимся.

Бретт кивнул и направился к своему пикапу.

Я застегнула куртку повыше, потому что на высоте холод ощущался сильнее, и достала снаряжение из багажника. Я проигнорировала протест спины, когда закинула на плечи рюкзак. Потом надела переноску для Гизмо. К тому моменту, как я открыла заднюю пассажирскую дверь, он уже приплясывал от нетерпения.

Я подняла его и усадила в приспособление, которое, кажется, вообще-то было создано для младенцев.

— Ты же знаешь, я ни за что не оставлю тебя без приключения.

Он лизнул меня в подбородок.

Я рассмеялась. И, черт возьми, как же приятно это было. Гизмо всегда умел лечить мне душу.

Я пошла вверх по тропе, радуясь, что не придется ни с кем столкнуться. В три часа дня посреди зимы это место точно будет только моим. Я растворилась в ритме собственных шагов по утоптанной земле и в звуках природы.

Все это смягчило самые тяжелые чувства этого дня. Но не до конца. До этого еще дойдет. Когда тропа свернула, я сошла с нее и направилась туда, куда хотела с самого начала. После лета и осени, когда дождей почти не было, луг стал золотистым.

Это море высохшей травы идеально смотрелось на фоне суровой горы. Сначала я сняла рюкзак. Достала из него одеяло для Гизмо, потом аппаратуру. Устроив его поудобнее с жевательной палочкой, я принялась устанавливать штатив.

Я попробовала несколько разных положений, прежде чем нашла нужное. Опустила штатив пониже, чтобы поймать особый ракурс для всего, что хотела включить в кадр. Скинув куртку, я встала перед объективом.

Я делала только одно — дышала. Вдыхала и позволяла эмоциям прийти. Выдыхала и отпускала их.

Я думала о сломленном горе Кей. О ярости Джекса. О том, как Серена пыталась все заглушить. О том, что Чип держался из последних сил.

Я думала о том, как отчаянно хотела все это для них исправить. Мои руки сжались в траве от бессилия перед всем этим. Я нажала кнопку на пульте.

Я опустилась глубже в траву и повернула лицо навстречу усилившемуся ветру. Слезы текли по щекам, пока я отпускала все. Боль, горе, надломленность.

Я позволила всем чувствам вырваться наружу и постаралась поймать их все.

Телефон завибрировал в подстаканнике, когда я свернул с главной дороги на узкую, огибающую гору. Я нажал кнопку на руле, и механический голос зачитал сообщение:

— От неизвестного номера. Ты думаешь, что намного лучше меня. Но это не так. Карисса тоже не считала тебя лучше. В конце концов она выбрала меня. Меня…

Я нащупал кнопку и снова нажал ее. Даже в этом безжизненном голосе слышался тон брата. Меня затошнило. Я свернул к началу туристической тропы и опустил стекло. Мне нужен был воздух.

Я разблокировал телефон и уставился на экран. Пришло еще одно сообщение.

Неизвестный номер: Ты трус. Бегаешь и прячешься. Как думаешь, что случится, если пресса узнает, где ты?

Я заблокировал телефон и швырнул его на пассажирское сиденье. Грудную клетку сдавило, стало трудно дышать. Мне никогда не избавиться от Илая. Никогда не обрести свободу. Пальцы сжимались и разжимались на руле. Меня раздирало желание двигаться. Бежать, как и обвинил меня брат. Но лишь для того, чтобы уйти от него подальше.

Я поднял стекло, выбрался из пикапа и включил сигнализацию. Нужно было выплеснуть энергию, гудевшую в теле. Я не собирался идти в поход, но хотя бы был в ботинках и куртке. Пройдусь немного. Достаточно, чтобы успокоить бешеный пульс и унять дрожь в мышцах.

Я поднялся на тропу, взяв с собой лишь ключи. Стоило прихватить телефон, чтобы швырнуть его с обрыва. Столько предательства. Для Илая все это превратилось в одержимость. Он использовал любую возможность, чтобы унизить меня.

Если не считать горя из-за смерти Кариссы, именно здесь таилась большая часть моей боли. Илай был готов на все, лишь бы причинить мне боль. Собственному брату. И ради чего? Потому что я добился большего успеха в кино? Потому что мы с мамой и папой разделяли любовь к этой работе?

Илай перепробовал несколько профессий в индустрии развлечений. Актерство? На съемочную площадку нужно приезжать слишком рано. Продюсирование? Слишком много мелочей. Какое-то время он даже играл в группе. И был чертовски хорош, но в итоге это привело лишь к еще большему числу вечеринок. Ни одно занятие не продержалось дольше нескольких месяцев. В конце концов ему просто перестали давать шансы.

И каким-то образом в этом тоже был виноват я. В голове эхом звучал его голос:

— Они все хотят, чтобы я был тобой.

Когда-то мы были похожи. Нам нравилось одно и то же. Обычно это сводилось к тому, что мы носились за Кариссой по нашему участку в Брентвуде. Устраивали грандиозные игры в прятки. Летом они превращались в салочки с водяными пистолетами.

Папа ставил во дворе большую палатку, и мы ночевали там. Он рассказывал истории, а мы жарили зефир с шоколадом и печеньем. Несмотря на внимание прессы и давление, которое сопровождало жизнь на виду, детство у нас было хорошим.

Но в какой-то момент все изменилось. Возможно, в средней школе. Мы с Кариссой начали встречаться, а Илай связался с плохой компанией. С детьми, которым родители позволяли все и которые никогда не сталкивались с последствиями.

Я то сжимал, то разжимал кулаки, снова и снова прокручивая прошлое. Все те разы, когда мы с Кариссой расставались, а через несколько недель или месяцев она появлялась у меня на пороге в слезах. Что было бы, если бы я позволил ей уйти? Сказал правду? Что всегда буду ее любить, но мы плохо влияем друг на друга. Возможно, тогда Илай не зациклился бы на ней.

Но он зациклился. И теперь мне приходилось нести этот груз.

Я встряхнул руками и продолжил подниматься по тропе. Шаг замедлился, когда впереди, посреди поля, я заметил фигуру. Темно-каштановые волосы развевались на ветру, лицо было поднято к небу.

Я направился к ней, еще не успев осознать, что делаю. В ней была какая-то притягательная сила. Что-то внутри нее отражало что-то внутри меня.

Подойдя ближе, я увидел слезы на ее лице. И только оказавшись в нескольких шагах, заметил камеру. Камеру, за которой никого не было.

Гизмо поднял голову и радостно гавкнул.

Лейкен резко повернулась ко мне. Ее глаза расширились, а рука быстро стерла слезы. Я видел, как она снова возводит слои своей маски. Как осторожно прячет все, что пришла сюда выпустить наружу.

Я присел и почесал Гизмо за ушами, не сводя взгляда с прекрасной женщины передо мной.

— Джиллиан знает, что фотограф — ты?

Лейкен открыла рот, собираясь ответить, но тут же закрыла. Плечи ссутулились и опустились. Во всей ее позе читалось поражение. Я ненавидел видеть это чувство на ее лице. Не раздумывая, я шагнул ближе. Коснулся ее щеки и приподнял подбородок.