— Значит, выходим с полной тарой и идём от воды до воды. Без вариантов. — Она повернула слепое лицо в сторону бескрайней ночной пустыни. — Твои ямы-ловушки — это хорошо. Найденная кубышка у валунов — тоже хорошо. Будем искать такие же по дороге. Ты говоришь, что слепни их всегда сдают? Они вьются над влагой?

— Да. Звенят там, где есть хоть капля.

— Вот и отлично. Пусть сдают. Звон слепней я слышу гораздо дальше, чем ты видишь.

Так у нас внезапно появился план. Очень простой, прямолинейный план, а значит, заранее подозрительный и сулящий неприятности: вода, каменные гряды, жилка света на горизонте. Выйти решили после ночёвки. Соваться в голую пустыню на ночь глядя, да ещё с непонятной глухой уборщицей на хвосте, не хотелось нам обоим; да и, по большому счёту, какая разница, с какой именно вспышки начинать эту бесконечную дорогу, если этих вспышек впереди будут ещё тысячи.

Уходя со двора в темноту улицы, я всё же оглянулся на шестьдесят восьмого. Его иссохшее тело сидело, привалившись к каменному венцу — теперь уже к открытому, к работающему венцу колодца. Мне вдруг дико захотелось сказать ему что-то такое… Не знаю. Что-то важное. Сказать, что вода здесь, рядом. Что мы её достали. Что её с лихвой хватило бы на двоих, если бы он не помер в двух шагах от цели. Что его старая фляга всё-таки дошла до источника и служит.

Я не сказал вслух ничего. Это было бы глупо и жалко. Просто подобрал с плиты маленький, острый черепок от моей разбитой кружки, сунул его за пояс штанов и сам не понял зачем. Пальцы как-то сами, привычно выбрали ровный край, пригодный для того, чтобы оставлять глубокие царапины на камне.

Ночевать мы встали в моём старом убежище — покосившемся сарае на самом отшибе города. Четыре оплывшие глинобитные стены, плотный нанос песка в углу и кусок звёздного неба вместо проваленной крыши. После мёртвого города с его невидимой, шуршащей уборщицей этот разваленный сарай казался мне почти королевским дворцом. Я знал тут каждый пыльный угол, каждую трещину в стене, а главное — отсюда, с окраины, было слышно открытую пустыню, а не замкнутое, давящее эхо городских улиц.

Делёж имущества вышел предельно коротким.

— Флягу понесёшь ты, — сказал я, отвязывая ремень.

Сандра так и замерла с куском жёсткого, как подошва старого башмака, скорпионьего мяса у рта.

— Я? — Её брови удивленно поползли вверх. — С какой стати? Это твоя фляга. Твой трофей.

— Моя. Именно поэтому я и говорю, кому её нести. — Я бросил флягу ей на колени. Жесть глухо, тяжело звякнула. — Я вожусь с клиньями, черепками, дверными рычагами, острыми камнями и прочим тяжёлым мусором. У меня руки заняты через раз, да и левая работает с перебоями после жала. А ты ходишь так, что под тобой даже песок не шуршит. Случись нам бежать от какой-нибудь твари — пусть вся наша вода будет у того, кто точно не споткнётся на ровном месте и не разобьёт её о камни.

Она помолчала, обдумывая аргумент. Потом кивнула, взяла флягу обеими руками — точно так, как в нашем приюте брали казённое имущество под роспись кастелянши. Я видел это заученное, осторожное движение сотню раз. Надела ремень через голову, пристроив холодный металл на боку.

— Принимаю, — сухо сказала она. — Считай, твоя вода теперь в самом надёжном месте этой пустыни.

— Смотри не зазнавайся, кубышка ходячая.

— Я просто констатирую факт.

Маленький глиняный кувшинчик на восемь глотков, разумеется, тоже остался при ней же, на тонкой верёвочке за спиной. Себе я оставил острые черепки по карманам, копьё с жалом скорпиона на конце — за спиной, наискось, — и наш тяжёлый деревянный брус. Мы уволокли его с собой от колодца, и пусть только кто-нибудь в этих Песках попробует посмеяться над придурком, который таскает по пустыне на плече кусок дверной балки. Этой тяжёлой балкой была добыта вода. Эта балка заслужила право путешествовать с нами.

Мы поели. Мясо скорпиона, безвкусное, волокнистое и отдающее пеплом, окончательно кончилось этим скудным ужином, о чём я и доложил вслух с подобающей казначейской скорбью.

Сандра молча выслушала мой отчёт и достала откуда-то из-за пазухи ещё одну грязную тряпицу. Развернула её на коленях. Внутри лежали слепни. Мёртвые, сушёные, с горкой — штук тридцать крупных, сухих телец с жёсткими крыльями.

— Запас, — невозмутимо сказала она. — Собирала со стен, пока шла за тобой по пятам. По шесть штук на ужин — на пять дней дороги растянем, если не жировать.

Я с сомнением посмотрел на сушёных насекомых. Слепни мёртвыми фасеточными глазами посмотрели на меня. Неделю назад, в другой жизни, меня бы передёрнуло от одной мысли жрать эту хрустящую дрянь. Теперь, с урчащим пустым брюхом, я думал только о том, что по шесть штук на ужин — это прямо-таки королевская щедрость, можно ужаться и по четыре, чтобы хватило на дольше.

— За такое богатое приданое, — усмехнулся я, отправляя в рот первого хрустящего слепня, — я тебе жалованье повышаю. Так и быть. Шестьдесят крон из ста моих.

— Пятьдесят. Уговор есть уговор, счетовод. — Она аккуратно свернула тряпицу и убрала обратно за пазуху. — И не смей называть это приданым, а то уволюсь прямо сейчас, и понесёшь свою воду сам.

После ужина остро встал вопрос ночёвки. Всю прошлую неделю я решал его в одиночку предельно просто: спал вполглаза, сидя в углу и до боли сжав в кулаке острый черепок.

— Спать будем по очереди, — распорядилась Сандра. — Я первая дежурю на посту. Разбужу тебя, когда устану слушать тьму. Тогда сменишь. Зарницы отсюда нормально видно?

Я выглянул в пролом стены. Далеко, на самом краю обзора, над чёрными каменными грядами стояла моя знакомая жилка — тонкий белый шрам на небе. Мигнула холодно и погасла.

— Видно.

— Вот и хорошо. Мне, значит, остаются уши, а тебе — небо. — Она устроилась у целой стены, лицом к пролому, села прямо, держа спину ровно, как натянутую струну, руки спокойно положила на колени. — Смены будем мерить по зарницам. Тридцать вспышек отсчитаешь — буди меня. Потом тридцать твоих спишь.

— А если я от усталости просплю свои тридцать? — резонно усомнился я.

— Не проспишь. Я тебя разбужу ровно в срок. — Она сказала это с такой несокрушимой, спокойной уверенностью, что спорить с ней было всё равно что спорить с тюремным расписанием. — Спи давай, Марк. Спи.

И вот что я вам скажу. Это было странно. Я не спал при живом человеке… да никогда я не спал, получается. В нашем приюте — там ведь не спят при людях. Там спят против людей. Спят вполуха, вполглаза, засунув ботинки под голову вместо подушки и намотав ремень с кулаком на запястье. К утру там и ботинки, и твои жалкие сны, и зубы могли легко сменить хозяина.

А тут я просто лёг на жёсткий, остывающий песок, в мёртвом, заброшенном городе, в проклятой пустыне, до краёв полной тварей. Рядом с девчонкой, которая знала меня всего три дня, а я её — неделю. Я повернулся к ней спиной, закрыл глаза и уснул. Без заточенного ножа в ладони, без вонючего ботинка под щекой. Уснул тяжело и глубоко, как в детстве, которого у меня никогда в жизни не было.

Последнее, что я слышал сквозь наваливающуюся темноту, — как она тихонько поправила флягу на ремне у себя на боку. Металл звякнул. Моя вода действительно была в самом надёжном месте этой пустыни. Надо же. У меня в кои-то веки появилось место, которое я считал надёжным, и этим местом оказался живой человек.

Проснулся я от того, что мне на губы легла узкая, ледяная ладонь.

Я дёрнулся, инстинктивно пытаясь ударить, но Сандра прижала пальцы плотнее. Она сидела, склонившись надо мной, и её напряжённое лицо было близко-близко. Пальцы её второй руки легко, как птичья лапа, легли мне на запястье, нащупали жилку и стали выстукивать ритм. Медленно, по одному.

Вдохи.

Я всё понял ещё раньше, чем услышал звук.

Шшшш.

Там. Прямо за стеной сарая. Не мимо прошёл — он двигался вдоль. Звук, этот мерзкий звук волочащегося края гигантской метлы, обошёл наше убежище по кругу, неторопливо, методично примеряясь к каждой глиняной стене, и в конце концов встал у пролома. У того самого пролома, откуда нам с чёрного неба светила спасительная жилка.