И остановился.

Шуршание смолкло разом, как ножом обрубили. В наступившей звенящей тишине у Сандры под лопаткой гулко билось сердце — или это было моё собственное, стучащее ей прямо в спину? Мы лежали так тесно, намертво спрессованные страхом и камнем, что уже нельзя было разобрать, где чьё тело, где чей пот и чей ужас.

Он стоял ровно на границе чёрного песка и серого камня. Я не видел его целиком — только эту неподвижную тёмную массу волочащегося края в своей жалкой щели-бойнице — и не дышал. Совсем. Воздух в лёгких стал тяжёлым, как расплавленный свинец, и жёг изнутри. Плиты он не трогал. На плитах, я готов был поклясться чем угодно, были наши следы — свежие, пыльные отпечатки ботинок, я сам их видел, когда мы отступали к стене, — но он их не брал. Не мог зайти на камень? Не хотел мараться? Кто его разберёт. Он просто стоял и ждал.

Сандра считала. Я понял это по её тонким, пыльным пальцам, вцепившимся в меня: она медленно, с неумолимой методичностью пыточного метронома, выстукивала на моём предплечье свои вдохи. По одному. Короткое нажатие — вдох. Я лежал, глотал собственную колотящуюся кровь в пересохшем горле, и тоже начал считать её стуки, потому что больше в этом мире не за что было держаться.

Сорок. Пятьдесят. Шестьдесят.

Каждая цифра падала в мозг тяжелой каплей. Мышцы свело судорогой. Я чувствовал, как по виску течёт пот, едкий и горячий, и молился, чтобы он не попал в глаз, потому что моргнуть я бы сейчас не смог.

Она нажала семьдесят три раза, когда шуршание возобновилось. Так же неожиданно, как прервалось. Тёмный край дрогнул, пошёл мелкой маслянистой волной, и Подол потёк прочь. Со двора, обратно в провал улицы, дальше, тише, сливаясь с бесконечной темнотой Песков, пока звук не растворился в полном ничто.

Мы не шевелились ещё очень долго. У меня затекла и онемела нога, а левая, раненая рука, которую я придавил своим же весом, начала тупо, пульсирующе ныть, напоминая, что я всё ещё жив. Острый край поилки впился в рёбра так, что, казалось, оставит там кровоточащую борозду на всю оставшуюся жизнь.

Наконец, Сандра выдохнула мне прямо в грязное плечо, горячо и прерывисто:

— Обычно он слушает сорок вдохов и уходит. Я знаю. Я при нём лежала четыре раза, Марк. Сейчас — семьдесят три.

— Это из-за моего крика? — хрипло спросил я. Горло пересохло так, что слова царапали глотку, как битое стекло.

— Не знаю. — Она с усилием упёрлась руками в камень, выбралась из нашей спасительной щели наружу и села на песок, болезненно морщась и потирая отлежанный бок. Волосы у неё спутались в пыльный колтун, лицо было серым, почти землистым. — Он не охотится, Марк. В том-то и дело. Я ни разу не слышала, ни от кого в артелях не слышала, чтобы он кого-то взял или разорвал. Он просто стирает. Делает чисто. Но сегодня он стоял и слушал нас почти вдвое дольше обычного, и мне это категорически не нравится. Когда глухая уборщица вдруг начинает пристально прислушиваться к жильцам — жди серьёзных перемен. И не к лучшему.

Я кряхтя вылез следом, отряхиваясь от въедливой пыли, как шелудивый бродячий пёс. Колени откровенно дрожали, но я стиснул зубы, заставил себя встать прямо и посмотрел на двор.

Чисто. Ровно. Идеально. Ни развороченного каменного гнезда, ни чёрных пятен слизи от нашей драки, ни девяти тяжёлых отпечатков моих ботинок от входа. Просто чёрная, девственная гладь песка, словно здесь не ступала нога человека с самого начала времён.

— Тогда берём воду и уходим, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровнее, чем я себя чувствовал на самом деле. — Прямо сегодня. У меня нет ни малейшего желания проверять, что будет, если этот любитель чистоты решит задержаться на сто вдохов.

Прежде чем лезть к колодцу, Сандра обошла весь двор по периметру. Так у нас завёлся порядок, наш личный негласный устав на всю оставшуюся дорогу: прежде чем шуметь, рвать пупы и работать — слушать. Она прошла по серым камням медленным, текучим, почти кошачьим кругом. Останавливалась у каждой стены, у каждого чёрного дверного проёма, наклоняла голову, замирая, как легавая на стойке. Я стоял столбом и ждал, не смея даже переступить с ноги на ногу, чтобы хрустом песчинки не сбить ей слух.

— Гнездо спит, — негромко доложила она, вернувшись ко мне. Голос звучал ровно и сухо. — Глубоко спит. После того как пройдёт уборщик, эта дрянь долго не вылезает наружу. Видимо, боятся, что их тоже сотрут вместе с мусором. В домах вокруг пусто… по крайней мере, в этом квартале. Дальше, ближе к середине мёртвого города, что-то есть, скребётся. Но оно далеко и не к нам. Работаем.

Я коротко кивнул, хотя она этого не видела. С таким сухим, ледяным спокойствием доклада я бы, наверное, и в горящий дом полез без долгих раздумий. Великое дело — когда рядом с тобой есть кто-то, кто может уверенно сказать, что у тебя за спиной ничего не лязгнет челюстями, пока ты занят делом.

Колодезная плита ждала нас на прежнем месте: плоская, неподъёмная каменная дура, круглая, как луна, и тяжелая, как чужие грехи. Мои клинья, вбитые в щель целую вечность — то есть неделю — назад, всё ещё торчали на месте. Полпальца выигрыша у вечности.

Я подобрал наш деревянный брус — тяжёлую, почерневшую от времени дверную балку, которую мы притащили с собой на горбу. Выкопал в уплотнённом песке неглубокую ямку, поставил опору под самый груз — гранёный, твёрдый камень, подбитый пяткой вплотную к каменному венцу колодца. Подсунул конец рычага глубоко под плиту, до самого упора. Показал Сандре её место у дальнего конца бруса, похлопав по дереву.

Себе я взял позицию ближе к опоре. Там плечо рычага короче, давить в разы тяжелее, зато туда же первым приходит вся беда, если точка опоры поедет или брус хрустнет. А мне мои кости было как-то привычнее собирать.

Перед тем как навалиться, я зубами и здоровой правой рукой туго перемотал левое предплечье — то самое, которое неделю назад ласково отметил жалом сторож гнезда. Грязная, дурно пахнущая тряпка, стягивающая плоть. Краснота вокруг раны вроде бы сошла, багровая горячая опухоль тоже спала, но под серьёзным весом пальцы ещё отчаянно врали. Хватка то была железной, то исчезала вовсе. Я сжал брус, разжал, снова сжал. Большой палец слушался нормально, безымянный и мизинец запаздывали, как пьяные матросы. Проверять эту задержку под многопудовой плитой, когда она поедет прямо на тебя, было бы верхом идиотизма. И я сказал Сандре прямо, без утайки и ложной гордости:

— Рука у меня сейчас — полторы, а не две. Если сорвётся, ловить не смогу, раздавит к чертям.

Она положила узкие ладони на шероховатое дерево балки, примериваясь к весу.

— У меня глаза — ноль, а не два, — ровно и без эмоций ответила она. — Сработаемся. Как-нибудь вытянем.

Она чуть сдвинула ноги, ища в песке твёрдую опору для рывка.

— Михель в артели всегда говорил: запомни, камень стонет туда, куда упадёт. Если плита застонет на меня — толкай от себя, не тяни.

— А если застонет на меня? — поинтересовался я, оценивая габариты плиты.

— Тогда стонать будешь ты, — спокойно сообщила Сандра. И не было в этом никакой издёвки, простая констатация паршивого факта. Задавит — будешь стонать. Логично.

— Утешила. Прямо крылья за спиной выросли.

— Я слушаю мир, Марк, а не утешаю сирот. Взялись. На выдохе. И-и-и…

Мы повисли на брусе вдвоём.

Я вжал ноги в песок, стиснул зубы так, что в челюстях явственно хрустнуло, и бросил весь свой вес вниз. Плита поддалась далеко не сразу. Сначала старое дерево рычага глухо затрещало, жалуясь на непосильную работу, напряглось, выгнулось тугим луком. А потом камень дрогнул.

Плита пошла. Туго, с мерзким, зубовным скрежещущим звуком, от которого заныли корни зубов, но пошла. Палец высоты. Два. Я быстро пнул ногой приготовленный клин, загоняя его дальше под край, глубже в щель, чтобы зафиксировать нашу жалкую победу.

— Держи! Перехватываемся!

Мы чуть отпустили нажим, плита тяжело осела на клин, мы перехватили брус поудобнее, набрали воздуха и снова рухнули на него всем телом. Три пальца. Ладонь.