— Марк. Если меня всё-таки ужалят… не лезь в гнездо. Понял? Вытащишь потом… что сможешь.

— Тебя не ужалят.

— Я серьёзно. Не вздумай геройствовать.

— Я тоже серьёзно. Ты мне нужна целиком и живой. У меня там, сзади, каменная плита тайника неподнятая лежит.

— Очень хорошая причина спасать человека. Практичная.

— У меня других причин сейчас под рукой мало.

Она медленно, плавно встала на венце. Выпрямилась во весь свой небольшой рост. Туфли поставила носками точно на мой голос. Руки чуть-чуть развела в стороны, как слепой канатоходец, ловящий равновесие над тёмной пропастью. Лицо её стало абсолютно пустым, отрешённым и жутко внимательным.

Я глубоко вдохнул вонючий пыльный воздух. И начал.

Первый тяжёлый черепок ушёл высокой дугой в дальний угол наноса и глухо ударился о землю. Песок там мгновенно вскипел: трое ходячих скорпионов рванули на дрожь с поразительной скоростью, закрутились над местом падения, бешено зашуршали клешнями, перекапывая пустоту.

Щёлк.

Сандра шагнула с камня.

Стертая тряпичная туфля легла на песок мягко, с правильным перекатом с пятки на носок. Тише моего щелчка. Она плавно перенесла вес тела и застыла изваянием.

Второй черепок полетел дальше, ближе к поилке. Ещё двое сорвались с места, ринувшись выяснять отношения с куском обожжённой глины.

Щёлк.

Шаг. Второй шаг.

Третий бросок лёг хорошо, точно в рыхлую плешь. А вот четвёртый вышел дрянной, слишком сильный: неровный черепок в полёте зацепил край каменной поилки и предательски звякнул о гранит. Удар чисто, звонко ушёл по плитам, потом мелкой вибрацией отдался в песок. Гнездо поднялось всё разом. Клешни взлетели вверх, раскрываясь. Гибкие членистые хвосты с толстыми каплями жёлтого яда встали торчком.

Два резких щелчка.

Сандра застыла на полушаге. Её левая нога так и осталась висеть над песком в нелепой позе. Лодыжка не дрожала. Даже серые тряпки на её туфле не шевелились от сквозняка.

Я забыл, как дышать. Скорпионы стояли. Сандра стояла. Мне в этот бесконечный миг до одури захотелось оказаться тем самым сказочным наследником из хорошего дома, которому верные слуги подают воду, мудрые советы на серебряном подносе и запасную жизнь в коробочке. Но, увы, на складе выдали только Марка из приюта города Лоден. С окровавленной рукой, битыми черепками и полным отсутствием удачи.

Первым, наконец, отмер ходячий у поилки. Опустил хвост, лениво заскрёбся дальше. Потом успокоился второй. Потом весь песок снова зажил своей обычной, тикающей жизнью.

Щёлк.

Она закончила шаг. Опустила ногу.

Пятый. Шестой. Она шла с закрытыми глазами на сухой звук моих пальцев, а я вёл её своими воспалёнными глазами по этому минному полю и искренне ненавидел каждую отдельную чёрную песчинку на её пути. На седьмом шаге, когда до плит оставалось совсем немного, слева вдруг поднялся лежачий.

Слева. Именно там, где я дважды до рези в глазах просмотрел дорожку и ни черта не увидел.

Он просто бесшумно вышел из-под песка ровно в одном шаге от её ноги. Без предупреждающего скрежета. Без тика. Хвост с изогнутым жалом уже стоял над бугристой спиной, готовый к броску.

Думать было некогда. Правая рука метнула черепок сама. Глина ушла в хитиновую тварь с трёх шагов, с отвратительным хрустом ударила в жёсткий панцирь и развернула скорпиона боком. Тварь взвилась. Хвост с бешеной скоростью хлестнул по черепку. Раз. Второй. Острое жало с сухим треском пробило глину насквозь.

Я заорал дурным голосом, срывая глотку:

— Два шага вправо! Бегом!

Сандра рванула с места. Слепая, не рассуждая, по одному чужому ору, прямо через взбесившееся гнездо. Первый её отчаянный шаг прошёл на волос от мелькающего хвоста. Второй выбросил её на самый край холодной плиты. Я не раздумывая схватил её за худые предплечья, изо всех сил дёрнул на себя. Левая рука при этом вспыхнула такой ослепительной болью до самого плеча, что в глазах потемнело, и мы оба тяжёлым мешком рухнули на твёрдый камень.

Ровно за нашими ногами жало с силой ударило в то место, где только что была её ступня. Взвился веер чёрного песка.

Мы, не сговариваясь, судорожно откатились дальше, к самой середине плит. Я тяжело сел, сжавшись в комок, до звездочек в глазах зажимая покалеченную левую руку под мышкой. Сандра сидела напротив меня, подтянув острые колени к подбородку, и дышала часто, загнанно, широко открытым ртом. К её грязной щеке прилипла одна мелкая песчинка. Обычная, чёрная, совершенно дурацкая песчинка. Я, сам не зная зачем, протянул дрожащую руку и грубо смахнул её большим пальцем.

Гнездо позади нас кипело яростью. Скорпионы метались, тыкали жалами в брошенные черепки, в оставленные нами следы, с остервенением набрасывались друг на друга, сплетаясь в клубки. А мой крик всё ещё висел над мёртвым двором, и только сейчас, когда горячка боя чуть-чуть отступила, я с ледяным ужасом услышал, куда именно он ушёл: в тёмные узкие улицы, в пустые дверные проёмы разбитых домов, в далёкие каменистые гряды за окраиной города.

Первое, самое главное правило выживания в этом месте я только что нарушил в полный голос: тьма всегда ходит на звук.

Я проорал на весь этот мёртвый город. Где-то там, в лабиринте улиц, бродила огромная, тупая тварь-утюг. Где-то шире и куда хуже делала свою страшную работу безмолвная уборщица. Где-то кто-то заботливо и методично складывал человеческие кости аккуратными кучками. Теперь у всех у них было персональное, очень громкое приглашение на ужин. Очень любезно с моей стороны.

Стоило ли оно того? Я поднял воспалённые глаза на Сандру. Сидит. Целая. Две руки на месте, две ноги, грудь высоко и часто вздымается — живое дыхание.

Стоило. Ещё как стоило.

— Девять шагов, — сипло выдохнула она, не открывая глаз.

— Да. Девять.

— А ты говорил — восемь, когда считал.

— Я говорил девять.

— Восемь. Я сама считала. У меня со слухом всё в полном порядке.

— Ты была слишком занята тем, что почти умерла, Сандра.

— Это совершенно не мешает считать шаги.

— Тогда просто считай, что на девятый я тебя волоком протащил.

Она тихо фыркнула. Это был почти настоящий смешок. Потом вслепую протянула руки, нашла мои напряжённые, грязные пальцы, крепко сжала их своими изодранными ладонями и тут же отпустила.

— Спасибо, Марк.

— Сочтёмся в расчётный день, — буркнул я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Я потянулся свободной рукой к поясу, отцепил флягу и бережно вложил её в ладони Сандры. — Пей. Там осталось четыре полных глотка. Все твои.

Она жадно нащупала пальцами деревянную пробку и вдруг замерла, так её и не вытащив.

— А ты?

— А я сегодня уже пил.

Это была почти правда. Целой порции воды я сейчас просто не мог себе позволить. У нас впереди ещё слишком много интересного.

— Пей давай, — сказал я строже. — У нанятых работников законное довольствие. Уговор есть уговор, начальство не обманывает.

Она с усилием вытащила пробку и выпила все четыре глотка. Медленно, смакуя каждую каплю. Между глотками она опускала флягу, держала её у самых губ и не торопилась, хотя было прекрасно видно, как сильно у неё дрожат руки от пережитого напряжения. Вода быстро кончилась. Металлическая фляга стала пустой, гулкой и пугающе лёгкой.

— Хорошая фляга, — сказала Сандра, задумчиво проводя тонким пальцем по глубоким вмятинам на боку. — Тяжёлая, армейская. Чья была?

— Шестьдесят восьмого. Это тот самый ребёнок из вагонов. Он сидит там, у венца. Дошёл до воды, но у него не хватило сил, чтобы открыть тугую крышку.

Сандра медленно повернула лицо к тому месту, где в темноте сидел мёртвый мальчик, и почти торжественно наклонила голову. Поздоровалась она с ним или попрощалась — я не знаю. Спрашивать я, разумеется, не стал. После целой недели в абсолютной темноте, полной шуршащих тварей и постоянного ожидания смерти, мёртвые дети у неё явно стояли в списке личных страхов где-то очень далеко, сильно ниже жажды.