Кожа задубела до состояния камня, превратившись в дерево, стала твёрдой, как хорошая дубовая доска. Я сел на корточки, уложил ремень на колено и принялся его разминать. Гнул туда-сюда с хрустом, ломая сухую корку, сбивал наросший песчаный панцирь ногтем, рискуя его сорвать. Руки ныли от напряжения, покалеченные пальцы левой стреляли болью, но я не останавливался.

И кожа поддалась. Она ожила, потеплела под настойчивыми пальцами, неохотно вернула себе часть прежней гибкости. До верёвки мечты из снаряжения лоденского стражника ей было бесконечно далеко. И всё-таки — передо мной лежали три полновесных шага крепкой, надёжной, многослойной вязи. В моём нынешнем походном хозяйстве, где всё имущество, кроме штанов и куртки, носится на шее или болтается на поясе, три шага ремня — это не просто полезная вещь. Это снасть. Это несметное богатство.

Я снял с костяка всё, что снималось и не рассыпалось в прах от одного прикосновения, аккуратно смотал ремень и сунул за пазуху, поближе к телу. Потом встал и коротко поклонился огромному рогатому черепу. Привычка кланяться мёртвым, похоже, приживалась во мне намертво. Грабёж тех, кому уже ничего не нужно, перестал смущать меня где-то между шестьдесят восьмым, с которого я без зазрения совести снял ботинки, и вторым глотком мерзкой скорпионьей жижи. Здесь всё брошенное добро было бесхозным наследством. Я никого не убивал ради этих вещей. Я просто оказался ближайшим родственником, вовремя пришедшим на делёжку.

А ещё эта ложбина с мёртвыми тварями рассказала мне кое-что совершенно даром, без подвохов и загадок.

Караваны здесь когда-то ходили. Это твёрдый факт. А караваны, обременённые ценным грузом и грузными животными, не бредут наугад от одной грязной пересохшей ямы к другой. Они идут строго от воды к воде — это знает любой сопляк, который хоть раз стоял у лоденского тракта и смотрел на торговцев.

Выходило, что колодец в мёртвом городе — это не просто дыра в земле. Это станция на старой, давно забытой, но надёжной дороге. Вода под тяжёлой каменной плитой стояла там задолго до меня, задолго до шестьдесят восьмого. И тем больше у меня было причин вернуться туда прямо сейчас и эту воду взять. Любой ценой.

К городу я вышел с той же стороны, что и в первый раз, ориентируясь по приметным щербатым камням и ожидая увидеть собственные старые следы.

Вернее — туда, где моим следам полагалось быть.

Следы исчезли.

Я остановился как вкопанный, не веря собственным глазам. Они не оплыли от ветра, не затянулись текучим песком, как бывает при пыльной буре. Они именно исчезли. Поперёк всей моей старой, чёткой цепочки шагов, тянувшейся от гряды до первых разрушенных домов, лежала полоса глаженого песка.

Широкая. В добротную монастырскую дверь шириной, а местами и во все крепостные ворота. Песок в этой полосе был выглажен до идеального матового блеска, словно по нему прошлись огромным чугунным утюгом, вдавив каждую песчинку, заставив их лечь ровным, мёртвым слоем.

Я уже знал одну узкую полосу — ту, шириной в ладонь, от слепой твари-утюга, что ходит на звук и режет песок, как нож масло. Эта была совершенно другая. Вдесятеро шире. И, что самое жуткое, она не просто шла куда-то по своим тёмным делам — она работала. Целенаправленно. Моя цепочка следов была стёрта вся, от первого отпечатка каблука и до последнего, а рядом, у косого камня, так же начисто стёрта и другая цепочка — маленькая, неглубокая, в мягких тканевых обмотках. Цепочка моего безмолвного провожатого. Его следы эта чудовищная полоса не просто пересекала мимоходом. Она прошла по ним вдоль, аккуратно, методично, не пропуская ни единой вмятины.

Я присел на корточки у самого края выглаженной полосы, и волосы у меня на затылке зашевелились сами собой, превращаясь в ледяные колючие иголки. Полоса огибала валун.

Понимаете? Огромный камень стоял совершенно нетронутый, ни единой царапины на боку, а песок вплотную к нему был выглажен ровной, идеальной дугой. То, что оставляло эту широченную дорогу, прекрасно видело, куда оно идёт. Или знало это заранее.

И при всём при этом — я не поленился, обошёл проклятую полосу из конца в конец, рискуя в любую секунду наткнуться на её хозяина — нигде, ни в одном месте на её лоснящейся поверхности не было ни единого следа того, кто её оставил. Ни отпечатков когтистых лап, ни борозд от тяжёлого брюха, ни глубокой колеи от волочащегося хвоста. Ни-че-го. У этого гигантского следа не было шагов. Просто выглаженный прессом песок.

Что-то здесь ходило и стирало. Стирало следы живых — мои грубые солдатские ботинки и мягкие обмотки моего маленького провожатого. Делало это обстоятельно, без суеты и спешки, как нанятая за мелкую монету уборщица выметает мусор после закрытия грязного кабака.

Зачем кому-то стирать следы в пустой пустыне? Я знал два ответа, оба сугубо дворовые, выученные ещё в раннем детстве. Стирают за собой — чтобы не нашли и не вздёрнули на ближайшем суку. И стирают за другими — чтобы не нашли другие, более сильные стервятники. Кто в этой бескрайней пустоши мог искать нас по следам? И кого наша старательная уборщица решила оставить с носом, лишив добычи?

Думать об этом было одновременно очень страшно и совершенно бесполезно. Мой самый нелюбимый сорт вопросов, от которых только ноет голова и противно сосёт под ложечкой.

Был и третий ответ, совсем уж нехороший, отдающий откровенным безумием, и он пришёл мне в голову, когда я уже выпрямился, разминая затёкшие колени. Так стирают написанное. Будто мы с маленьким провожатым были досадной ошибкой, грязной кляксой в чужой, чистовой тетради, и кто-то большой и аккуратный просто прошёлся по странице огромным ластиком, возвращая всё в первозданный, чистый вид. Я мысленно приказал этому ответу заткнуться и встать в самый конец очереди. Очередь из страшных мыслей в моей голове уступала по длине разве что лоденской очереди за бесплатной похлёбкой в голодный год.

И тут полоса передо мной шевельнулась.

Не ветер — ветра в Песках не водилось вовсе, воздух стоял неподвижно. Сам край выглаженного песка пополз вперёд, удлиняясь прямо у меня на глазах, вминая в матовый блеск ещё пядь барханного склона. Медленно, ровно, без единого звука. Оно работало прямо сейчас. Здесь. В двух шагах от меня.

Подумать я не успел — тело решило само, как тогда, на крик сорок первого. Копьё в правой руке метнулось вперёд, и я с яростным выдохом всадил жало в наползающий край полосы — туда, где должно было быть хоть что-то: спина, бок, хребет, любая твёрдая плоть, которую можно проткнуть остриём.

Жало вошло в песок. И не встретило ничего.

Ни хруста пробиваемого панциря, ни упругого сопротивления хитина, ни мягкого, податливого мяса. Остриё ушло в выглаженную крупу, как в воду, как в глухую пустоту, — и там, под ней, не было никого. Только песок. Холодный, плотный, мёртвый песок, который сам себя гладил и полз дальше, не заметив ни меня, ни моего отчаянного удара. Полоса спокойно обтекла торчащее из земли древко, как ручей обтекает камень, выгладила песок вокруг него — и потекла себе дальше, к следующему валуну, огибать.

Я выдернул жало и попятился, чувствуя, как по хребту растекается ледяная жуть — совсем не та, что нападала при виде бронированного скорпиона или хищной борозды. Тех можно было ударить. У тех было тело, было уязвимое место, был шов, в который с хрустом входит остриё. А это бить было некуда. Нечего. Враг без тела, без хребта, без пульсирующего горла. Копьё, которым я так гордился со вчерашнего дня, вся моя добытая кровью длина и острая бронза — против него они стоили ровно столько же, сколько голые кулаки против слепой борозды. То есть нисколько.

Руки чесались хоть что-то сделать — ударить, достать, проткнуть насквозь, — а доставать было нечего. И впервые мне в голову заползла нехорошая, стылая мысль. О том, что острого края, длины и злости тут, в Песках, мне однажды не хватит. Что против иных здешних тварей понадобится что-то совсем другое — чему у меня пока нет ни оружия, ни названия, ни даже самой смутной догадки.