Их я заметил, когда фиолетовые зарницы пошли на убыль и жар начал спадать.

Далеко на другом краю равнины, у самой кромки, поднимался дым. Тонкий, ровный столбик. Кто-то развёл на стекле костёр.

Я знал только одного человека на этой изнанке, у которого хватило бы дури и дров жечь открытый огонь посреди чёрного зеркала, отражающего искры на десять миль вокруг.

— Ватага, — сказал я, всматриваясь в серый столбик. — Эрик пришёл.

Ариана вскинула голову, поморщилась от боли в шее. Сандра только кивнула — она услышала их раньше, чем я увидел дым.

Они шли по земле. Долгим, изматывающим обходом через перевалы, как ходят все нормальные люди, у которых нет чёрного клинка, чтобы прорубать путь короче через небытие. Мы выиграли у них день. Может, полтора. И вот они нас догнали. Свежие, сытые, с полной водой. Десяток тёмных фигур втягивался на стекло с дальней кромки, и над ними полз этот наглый, спокойный дымок.

Эрик не таился. Эрик никогда не таился. Зачем прятаться тому, кто привык быть самым крупным хищником в любой канаве?

Мы двинулись им навстречу. Так, чтобы сойтись на полпути, подальше от нашей лёжки. Подпускать их к своим вплотную было глупо: мало ли что у вожака ватаги на уме, когда рядом раненый светоносец. Но и делать вид, что мы их не заметили, не вышло бы. На таком стекле всё равно не разминёшься.

Эрик выступил вперёд из своры. Я невольно окинул их взглядом — и отметил, как сильно поредели ряды. Рыжий Пит с неизменной рогатиной, помятый, со спёкшейся кровью на виске, но целый. Седой мужик с кривым копьём, который всё время озирался. Гимназист Коул, сгорбившийся под тяжёлым тюком, дышащий как загнанная лошадь. Цыплячья шея — тот самый тощий пацан-загонщик, что провожал меня взглядом. И ещё пятеро, которых я не помнил в лицо — угрюмые, злые мужики с обветренными мордами. Царь-скорпион выкосил ватагу крепко. Но те, кто дошёл до равнины, дошли живыми. И сытыми.

— Гляди-ка, — протянул Эрик вместо приветствия, останавливаясь шагах в пяти.

Он оглядел нас троих. Обожжённых, покрытых серой пылью, качающихся. Его тяжёлые губы тронула снисходительная усмешка.

— Живые ещё, кошмарник. А я, признаться, ставил на то, что вы свой хвалёный короткий путь не переживёте. Тьма-то, гляжу, дорого берёт.

— Дорого, — согласился я. Врать смысла не было. — Зато мы тут уже день. А ты только пришёл.

— Пришёл. — Он не обиделся. Скользнул взглядом мимо меня, на каменную громаду в центре равнины. В его прищуренных глазах щёлкнули невидимые счёты. — И на эту каменную образину полюбовался. Что за зверь, не знаешь? Врата за ним, я нутром чую. Молнии близко.

— Знаю одно. Кто к нему спешит — того он забирает.

Я кивнул под ноги. Мы стояли аккурат над полем вмороженных. Эрик проследил за моим взглядом и впервые разглядел их по-настоящему. Застывших в стекле бегунов. Десятки раскрытых в крике ртов, протянутых рук, выброшенных в последнем рывке ног. Целое войско тех, кто торопился жить.

Что-то дрогнуло даже в его дублёной роже. Пит за его спиной сдавленно выругался и отступил на шаг, будто стекло под ним могло раскрыться и схватить за сапог.

— Это он их? — тихо спросил Эрик.

— Он. За то, что бежали. За то, что спешили проскочить. — Я смотрел ему прямо в глаза. — Тут, Эрик, кто быстрее — тот мертвее. Понял? Спешка эту равнину кормит.

Он долго молчал, глядя на мёртвое поле под ногами. Я почти поверил, что достучался. Что хоть раз холодный расчёт сыграет за меня.

Зря.

Эрик поднял голову, и в глазах его снова стоял тот самый ледяной барышничий блеск.

— Или, — сказал он раздельно, — они просто были слабаки. Трусили, оглядывались, тянули время. Их и прибрали. А кто идёт твёрдо, кто знает, чего хочет — тот проходит. — Он усмехнулся. Шире, чем прежде. — Я, водник, всю жизнь иду твёрдо. И всегда прохожу первым. Пока другие телятся да мертвецов разглядывают.

Вот в этом был весь Эрик. Он смотрел на поле стёртых душ — и видел слабаков, которые сами виноваты. Урок тут был ни при чём. Признать, что осторожность и терпение сильнее напора, значило перечеркнуть всего себя. Свою удачу, свой устав, которым он давил слабых и подминал сильных.

— Дело твоё, — сказал я ровно. — Только костры бы притушил. Стекло свет разносит. На всю округу видно.

— И пусть видно. — Он мотнул головой на своих мужиков. — Нас десяток при копьях. Кто на нас полезет — тому хуже. Это вам, троим огрызкам, по щелям жаться. А мы огонь любим. При огне теплее, и всякая дрянь носа не сунет.

Он ошибался. Я знал это твёрдо. Но спорить не имело смысла. Эрик не из тех, кого спасают против воли.

Он уже отворачивался, когда взгляд его зацепил Ариану. Как она висла на моём плече, серая, с потемневшей от крови повязкой, еле держась на ногах. И что-то в его лице сдвинулось. Не жалость — жалости в нём отродясь не водилось. Голый расчёт.

— Светоносица-то у тебя доходит, — сказал он почти буднично. — Зря. Такой дар — и гноишь по пескам. У меня на стоянке знахарь есть, рану чистит. — Он глянул на Ариану прямо, не замечая меня. — Пошла бы со мной, девка, — жила бы. Тут светоносцев берегут. Не то что этот, который тебя на верную смерть таскает.

Ариана напряглась под моей рукой. Медленно, через силу, подняла запавшие глаза на здоровяка.

— Один раз меня уже звали в долю, — проговорила она хрипло. — А потом бросили в темноте, потому что слепую в довесок брать невыгодно. — Её потрескавшиеся губы искривились. — Эти вот — не бросили. Так что я уж со своими. Со смертью так со смертью.

Эрик пожал широкими плечами. Мол, дурость несусветная, но силой тащить не стану.

— Как знаешь. — Он окинул нас оценивающим взглядом и подвёл черту. — Значит, так, водник. Дальше каждый сам за себя. Кто первым до врат дойдёт — того и врата. А телиться я под твоего истукана не стану. Утром пойду прямо на него. И пройду.

— Пройдёшь, — сказал я. — Или ляжешь вон, рядом с ними. Стёклышком.

— Свидимся у врат, кошмарник. — Он уже шагал прочь, к своим. К дыму, к теплу.

Ватага откатилась к своему краю равнины. Вскоре над ними снова пополз дым.

Я смотрел им вслед и считал. Десяток крепких мужиков при копьях, сытых, с полной водой. Против нас — раненой девчонки, слепой и меня, с пустым бурдюком и чёрным клинком. По всем прикидкам выходило, что Эрик дойдёт первым. Он попрёт напролом, как привык переть всю жизнь. И, если верить глазам, дойдёт.

И всё-таки я бы не поменялся с ним местами. Ни за какие кроны.

— Устраиваемся, — сказал я своим. — Тут заночуем. Без огня.

Мы вернулись под остов с секирой — он стал нам домом, этот вечный мертвец с занесённым топором. Я усадил Ариану поудобнее, спиной к холодной, твёрдой как сталь ноге вмороженного, проверил повязку. Кровь больше не сочилась, запеклась тугой, чёрной коркой, но кожа вокруг раны пылала дурным жаром. Лицо Арианы блестело от пота.

Сандра разложила добро на ощупь. Её руки порхали уверенно, как зрячие. Отмерила каждому по куску сухого, как подмётка, вяленого мяса и ровно по глотку тёплой воды. Пятнадцать глотков осталось. Я не стал переспрашивать и проверять. Она не ошибалась в таком никогда.

— Он ведь и правда дойдёт первым, — тихо сказала Ариана, глядя на далёкие огни ватаги. В голосе её не было ни зависти, ни страха. Только сухая, усталая правда. — Пока мы тут ползём и мертвецов считаем.

— Может, и дойдёт, — не стал спорить я.

— Тогда зачем мы ползём?

Я проглотил сухой кусок мяса. Хороший вопрос. Тот самый, что грыз меня самого с тех пор, как мы ступили на стекло.

— Затем, что до врат дойти мало, — сказал я наконец. — К ним ещё надо пройти живым мимо этого. — Я кивнул на чёрную громаду сфинкса, которую уже сожрала темнота. — А он спешащих ест. Эрик добежит первым — и первым же ляжет под стекло. Я лучше приду последним. Зато приду на своих двоих.

Ариана долго молчала.

— Раньше ты так не думал, — уронила она.