На всё про всё у меня оставалось от силы пара минут. Может, и того меньше. Если вообще оставалось.

Я холодно смотрел на эту возвышающуюся чёрную гору, на лес нервно дёргающихся, бронированных ног, на длинный хвост, который с тошным влажным хрустом снова складывался в боевую пружину для удара, — и предельно ясно понимал одну простую вещь. В честной драке мне эту махину ни за что не взять. Просто силёнок не хватит.

Значит, будем драться нечестно. Правила отменяются.

Царь грузно развернулся ко мне всем своим необъятным фасадом. Слепые бусины глаз, тусклые и бессмысленные, как куски засохшей сосновой смолы, безошибочно повело в мою сторону. Тварь чуяла меня безупречно. Она читала мою злость, дрожь земли под моими ботинками, ток горячей крови в венах. Хвост с шипением пошёл вверх, зависая над моей головой дамокловым мечом.

Я не стал ждать, пока он обрушится. Я кинулся первым.

Я не стал осторожничать. Не стал ходить кругами, прикидывать шаги до цели, выискивать мифическую слабину в глухой броне — всю мою чёртову жизнь надо мной обязательно стоял кто-то большой и сильный, выжидая, пока я дёрнусь и совершу ошибку. Хватит с меня. Я с глухим рычанием рванул прямо под него. Нырнул под вонючее брюхо, в самую гущу суставчатых, похожих на стволы вековых деревьев ног, размахнулся от плеча и с дикой яростью ударил кхопешем снизу вверх. Прямо в сочленение передней лапы — туда, где, как учили знатоки, хитин должен был быть потоньше.

Звон вышел такой, что у меня заложило уши. Бронза беспомощно скользнула по царской броне. Высекла жирный, визгливый сноп жёлтых искр и ушла вбок, не оставив на панцире даже захудалой царапины. Отдача ударила в руку так, что едва не выбила клинок из онемевших пальцев. Сустав вывернуло болью. Я, в общем-то, знал, что так и будет. Бронзовый антикварный серп против этой природной наковальни — просто нелепая детская игрушка. Я уже пробовал эту тактику, ещё там, на хитиновых полях. Не берёт. И не возьмет.

Царь даже не разозлился. Его нога коротко, по-лошадиному дёрнулась и играючи отшвырнула меня в сторону. Удар был такой силы, что из лёгких вышибло весь воздух без остатка. Я кубарем покатился по жёсткому песку, обдирая локти, чудом сгруппировался и вскочил на ноги. И вовремя: хвост с самолётным гулом обрушился ровно на то место, где секунду назад лежала моя голова. Жало вошло в утрамбованный песок на половину своей жуткой длины, подняв фонтан грязной земли и пыли.

Я стиснул зубы и попробовал придавить ублюдка. Просто навалил свою тьму сверху, всем тем тяжёлым, свинцовым весом, какой только сумел наскрести на дне души, — точно так же, как я раньше легко вдавливал в песок рядовых переростков. С тем же самым успехом я мог бы сейчас пытаться раздавить руками скалу. Тварь даже не замедлила свой ход. А вот моя собственная грудь мгновенно отозвалась тупой, рвущей на куски болью: за каждый грамм тяжести тьма всегда брала с меня справедливую плату моим дыханием, а дыхания у меня и так почти не осталось.

Я спешно снял с себя смертельный вес. Захрипев, длинным прыжком перемахнул через громко щёлкнувшую клешню и снова ушёл под брюхо. Но вторая клешня уже заходила сбоку, ловко и неотвратимо отрезая мне путь к отступлению под защиту скал. Эта гора двигалась куда быстрее и проворнее, чем вообще имела право двигаться при таком огромном весе. И, что самое паскудное, она думала. Думала на три хода вперёд — она больше не молотила хвостом вслепую, она грамотно загоняла меня в угол. Прижимала к глухой стене, в точности так, как я сам планировал прижать её полчаса назад. Я уходил, перекатывался, рыбкой нырял под смертоносные удары, и с каждым новым прыжком лёгкие горели всё злее, а чёрных мушек перед глазами роилось всё гуще. Ещё минута таких танцев — и я просто задохнусь у её ног, свалюсь кулем, и царю даже не понадобится тратить на меня своё костяное шило.

И вот тогда я перестал махать клинком.

Я опустил бесполезный кусок бронзы. Выдохнул, стирая пот со лба. И потянулся к чёрному песку. Не к тому грязному песку, что скрипел у меня на зубах и под сапогами, — к тому, что всегда был во мне. К тому долгу, что копился под рёбрами холодным, свинцовым комом. К той непроглядной черноте, которой я платил за каждый свой шаг в этих проклятых землях. Я всегда использовал её как тупую дубину или как щит. Держал её плащом, накрывал ею свет, делал себя тяжёлым — и по наивности думал, что это предел того, на что она годна. Какой же я был идиот. Тьма — это не вещь. Это само пустое место. То самое ничто, в котором лежат и существуют все остальные вещи на свете. А если я могу провести в ней границу обычным куском металла, то смогу провести её и без всякого клинка.

Я глубоко вздохнул и просто собрал черноту в кулак.

Я силой воли сплёл её, сдавил, сплющил в одну тонкую, невыносимо злую линию. Длинную, как мой кхопеш. Чёрную, как самое начало времён. Она не блестела в полумраке. Она не отражала бледных вспышек грозовых зарниц. Она их пожирала, не оставляя даже робкого блика. Теперь в моей правой руке лежала не сталь, не бронза — в ней лежал вырванный кусок самой первородной пустоты, отточенный до абсолютного края.

Чёрный меч.

В руке не чувствовалось ни тяжести, ни отдачи, ни даже рукояти — только ледяное осознание края. А по всей расщелине, от стен до стен, вдруг резко потянуло жутким сквозняком. Ветром, задувающим из какого-то несуществующего места, которого здесь никогда не было и быть не должно.

Царь, не чуя подвоха, снова с яростным, клокочущим шипением ударил жалом мне в грудь.

Я не стал уворачиваться. Не стал трусливо отпрыгивать. Я просто сделал короткий шаг навстречу и наотмашь рубанул своим абсолютным ничто наперерез удару. Ровно там, где огромное костяное остриё сходилось с утолщением членистого хвоста, прямо по светлой, защищённой плёнке сустава. Мой чёрный меч не скользнул по броне с искрами. Он вообще не бил по броне. Он прошёл сквозь многовековое сочленение без единого звука, мягко и беспрепятственно, как ладонь проходит сквозь утренний туман.

Он просто развалил саму границу в устройстве мира — между понятием «хвост» и понятием «жало».

Жало отвалилось.

Огромное, размером с хорошую наковальню, костяное остриё рухнуло в песок у моих ног и осталось лежать неподвижной колодой. А нелепый, тупой обрубок хвоста ударил в пустоту вхолостую. Из ровного среза фонтаном плеснула густая, зловонная, дымящаяся чёрная кровь, заливая землю. И в этот момент царь впервые подал голос. Это был низкий, клокочущий, невыносимо скрежещущий рёв, от которого заныли корни зубов, а с верхних ярусов скал градом осыпалась каменная крошка.

Впервые за всю свою невообразимо долгую жизнь великому хозяину этой ямы стало по-настоящему больно.

— СВЕТ! — заорал я во всю глотку, срывая связки и даже не оборачиваясь назад. — АРИАНА, ДАВАЙ СВЕТ!

И она его дала.

С верхнего уступа ударил столб. Не просто луч — это был белый, бешеный, выжигающий сетчатку водопад света, в который Ариана вложила всю свою последнюю, отчаянную, выстраданную силу. Свет ударил не в глаза Царю — он слепой, ему до лампочки весь этот слепящий праздник. Свет ударил прямо в его внутреннюю дрожь, в его восприятие. Сияние с громким шипением вспороло многовековую черноту впадины, плеснуло через края, на ходу плавя песок в стекло. И вся кишащая по ярусам дрянная мелочь, весь этот ползучий ковёр, с визгом шарахнулась прочь от режущего жара. Они спешно забились обратно в свои смрадные норы, трусливо бросая господина. Родное гнездо на миг полностью оголилось, обнажив голые камни.

И царь, в одночасье лишённый своей преданной свиты, своих внешних глаз-теней, своей живой кишащей брони, на один долгий удар моего сердца остался абсолютно один. Растерянный. Потерявший чутьё, сбитый с толку. Ослепший по-настоящему, оказавшись в полной темноте собственного разума.

Одного этого короткого удара мне хватило с лихвой.

Я взял темп. Я не собирался давать ему передышку, не стал ждать, пока эта массивная тварь опомнится, соберёт мозги в кучу и снова почувствует себя полновластным хозяином ямы. Я резко снял с себя весь искусственный вес, метнулся к нему вплотную, ухватился за шипы и полез вверх. Прямо по огромной, суставчатой ноге, по шершавой толстой броне, цепляясь голыми пальцами за костяные наросты и панцирные щели так, как сорвиголовы лезут на отвесную крепостную стену.