Но она молчала.

И вот это её долгое молчание резануло меня по нервам больнее, чем отбитое плечо. Потому что я вдруг с ужасающей ясностью понял: она думает. Она не решает, как бы половчее предать нас. Она думает о том, что Эрик, зараза, может оказаться прав. Что с ним она действительно выживет, а с нами — гарантированно сдохнет в этой пыли. Что её свет всю эту проклятую дорогу только и делал, что приманивал новых тварей на головы тех, кого она так отчаянно пыталась спасти. Она сама кричала мне об этом там, на весах, давясь слезами и отчаянием. И вот теперь ей прямым текстом предлагают уйти туда, где её страшный дар будут ценить как спасение, а не проклинать как приманку. Где её саму наконец-то будут беречь.

— Ариана, — хрипло сказал я. И всё. Больше ни слова. Никаких уговоров «не смей», никаких криков «он врёт как дышит». Одно только имя. Я не имел никакого морального права её держать. В этом мире каждый сам выбирает, с кем ему дойти до конца, — эту простую истину я вызубрил собственной шкурой.

А выбор у неё сейчас был самый что ни на есть настоящий. Вот в чём заключался весь неподдельный ужас. Не выбор между красивыми, но пустыми словами о верности и подлым предательством. Выбор между жизнью и смертью. Взаправду. С Эриком — лекарь, сытые крепкие люди, вода вдоволь и тихий, безопасный обход до самого выхода. Дойти целой. А с нами — гниющая, саднящая дыра в боку, шесть глотков тёплой воды на дне бурдюка и бронированная тварь размером с дом прямо поперёк дороги. Любой человек в здравом уме встал бы и ушёл с Эриком. И я, наверное, ушёл бы первым.

Сандра рядом со мной стояла не дыша. Она тоже всё слышала. Слышала и то, что Эрик даже мельком не взглянул в её сторону, не позвал и никогда не позовёт. «Слепую не беру». Для Эрика её не существовало в природе. Она была даже не балластом — пустым местом, на которое не тратят и кислорода. Сандра ждала решения Арианы и молчала, изо всех сил стараясь не выдать своего страха и не стать гирей на чужой чаше весов.

— Нет, — произнесла Ариана наконец. Голос был тихим, шелестящим, как сухой лист, но сквозь пелену боли в нём пробилась та самая стальная, негнущаяся струна, что звенела в ней после весов. — Спасибо за воду, Норд. Но за слово — нет. Я уже выбрала своих. Один раз, там, на колодце, меня звали в долю… и слепую не взяли. А эти двое — взяли. Я хорошо помню, кто за меня платил.

Эрик только пожал плечами. Лицо его даже не дрогнуло, будто он и не рассчитывал на другой ответ. Он легко, по-кошачьи поднялся на ноги. Но я видел по его глазам — он не отступился. Аккуратно отложил в сторону. Такие, как он, никогда не бросают то, что присмотрели. Они умеют ждать. Они терпеливо ждут, пока ты ослабнешь настолько, что сам упадёшь им прямо в руки.

— Раз так, тогда к делу, — деловито сказал Эрик, словно отряхнув руки от невидимой пыли. — Слушай план, водник. План хороший. Я над ним всю лощину башку ломал.

И он выложил всё как на духу. И план, чёрт его подери, был действительно хорош. В этом-то и заключалась главная беда — в его холодной, безупречной эффективности.

Царя не взять нахрапом, в лоб. И в примитивную, грубую ловушку его не загнать — тварь слишком хитрая, раскусит сразу. Значит, выход один: его надо гнать. Гнать именно туда, куда нужно нам, измотать до пены, а потом вывести прямо на выставленные копья. У той самой расщелины, которую я ещё недавно приглядел для своего несостоявшегося обвала, было узкое, как бутылочное горлышко, место. Туда его и следовало запихать. В самом горле поставить всех копейщиков — пожилого, Пита с его здоровенной рогатиной, всех, кто покрепче в плечах. Упереть древки копий в глухой камень, намертво, чтобы не дрогнули, рогатиной вверх. А гнать эту многотонную гору брони на острия должны загонщики. Лёгкие. Быстрые. Шумные.

Они будут кружить вокруг твари, как назойливая мошкара. Колоть, орать, дразнить, тыкать в морду факелами. Ариана обеспечит вспышки. Короткие, резкие, злые. Не маяк на всё ущелье, чтобы созвать всю нечисть с округи, а точечные удары слепящего света прямо по глазам царя. Чтобы ослепить, взбесить в край и заставить пятиться к узкому горлу, прямо на упёртые в камень копья. Царь, как и любая местная тварь, всегда бросается за теми, кто его колет. Загонщики отскакивают в самую распоследнюю секунду. Ослеплённый, взбешённый царь на полном ходу, всем весом влетает грудью на выставленный частокол. А мы наваливаемся с боков и добиваем.

А мне в этом гениальном плане Эрик отвёл особое, почётное место. Он понятия не имел, что такое моя тьма, — но он отлично, в мельчайших деталях видел, на что она годится в бою у дома-храма. И он ювелирно вписал её в свою схему, даже не называя по имени.

«Ты, водник, стоишь в самом горле. Рядом с копейщиками. В тот момент, когда эта туша налетит на вас — делай то, что ты там умеешь. Придержи его. Зажми. На один-единственный счёт, на полсчёта, только чтобы дать нашим копьям войти под броню поглубже».

Он даже не поинтересовался, как именно я это сделаю. Ему было глубоко плевать, как это работает. Его интересовал исключительно конечный результат: навалиться невидимым прессом на тварь ровно в нужную секунду, чтобы стальные наконечники нашли мягкие стыки под непробиваемыми хитиновыми пластинами. То самое, что я уже проделывал сегодня с переростками. Всё сходилось. Складно до тошноты. Загонщики дразнят и гонят, свет слепит, моя тьма парализует рывок, копья бьют точно в стык. Весь мой выстраданный кровью и потом опыт, вся наша израненная троица были аккуратно, по ранжиру разложены по полочкам его холодного, стерильного расчёта, как удобный инструмент в ящике мастерового.

Даже Сандре он место выделил, хотя понятия не имел, что она умеет слушать землю. «Слепая пусть сидит в сторонке у копий, чтоб под ногами не путалась». Кусок балласта, которому отвели тихий угол. А она бы услышала тяжелые шаги царя за сотню шагов, раньше любого их зрячего, самого головастого дозорного, — но Эрик об этом не догадывался, и догадываться не желал.

— Загонщики — вот стержень, — втолковывал Эрик, чертя пальцем в стылом воздухе схему. — На них всё держится. Они обязаны подвести его вплотную к остриям и чисто уйти. Тот, кто замешкается хоть на миг — покойник, царь его смахнёт, и не подавится. Но если ребята отработают как надо, без сучка и задоринки — мы завалим эту тушу малой кровью.

— Малой кровью, — эхом отозвался я. — Чьей именно?

— Какая к чёрту разница? — Эрик вскинул брови. В его всегда ровном, как гладь озера, голосе впервые прорезалось искреннее удивление, будто я сморозил откровенную глупость. — Загонщиков, конечно. Их для того в отряде и держат.

И вот тут я услышал по-настоящему. До самых кишок пробрало. Я понял, что на самом деле скрывается за его красивыми словами «доля по работе».

Загонщик — это не человек. Это работа. Смертельно опасная работа за призрачную долю воды. Кто-то должен бегать под смертоносным жалом гигантской твари только для того, чтобы кто-то другой мог с безопасного расстояния воткнуть в неё копьё. И если этот загонщик вдруг споткнётся и не успеет увернуться — это вовсе не трагедия. Это не беда. Это просто издержки производства. Расходный материал. Точно такой же, как те мелкие переростки из выводка, которых царь небрежно смахивал клешнёй, а остальные сородичи тут же пожирали.

Холодный план. Выверенный до миллиметра, чистый, эффективный как топор мясника. И я, стоя в пыльном углу, с истекающей кровью Арианой и шестью жалкими глотками воды на троих, стоял и кивал. Потому что план, зараза, работал. Потому что никаких других планов не было и быть не могло. Потому что мне до кровавого зуда в пальцах хотелось наконец-то завалить эту мерзкую гору хитина и добраться до воды, и ради этого я был готов проглотить чужой ледяной счёт.

Тьма у меня под рёбрами лежала тихо-тихо. И довольно, сыто урчала. Ей этот расклад нравился. Ей вообще всё это очень нравилось.

И самым страшным во всём этом было то, как легко всё укладывалось в голове. Я-то ждал, что мне придётся с собой бороться. Ломать себя через колено, стискивать зубы, соглашаясь на сделку. А на деле оказалось до омерзения легко. Достаточно было перестать спорить. Просто признать вслух, что Эрик прав. Что мир устроен именно так, а не иначе: слабых тратят, сильные доходят до конца. И что мне повезло — я в числе сильных, я стою у безопасных копий, я не в загонщиках. Один кивок подбородка — и тёплая, сговорчивая волна облегчения уже разливается по хребту, и страх отступает, и больше ничего не болит. Вот так они и становятся Эриками. Не от врождённой злобы и не от желания убивать. От банальной усталости. И от животного облегчения. От понимания того, что так — просто легче выжить.