Я шёл абсолютно слепым внутри своей же темноты. Но мир не исчез. Он просто стал другим, как тогда, на первой охоте в узкой каменной кишке. Визуальная картинка пропала, но осталось поле. Огромное, плотное, гудящее пространство, где каждое тело имело свой конкретный вес, свой жар, свой чёткий вектор движения.

Я чувствовал камень жёлоба под подошвами — отполированный до стеклянной гладкости миллионами когтей, жёсткий, горячий от трения. Чувствовал, как справа и слева от меня мерно движутся сплошные стены из сплетённых мышц и жёсткой шерсти. Слуги шли монолитно, тяжело переваливаясь с лапы на лапу, и от каждого разило таким сухим, густым псиным жаром, что казалось, будто меня засунули в раскалённую печь к бродячим собакам. И у каждого на боку, на широкой перевязи, я чуял холодную тяжесть металла — длинного, кривого. Рука сама тянулась к нему, да я её осадил: рано. Чувствовал спиной Сандру. Её рука на моей лопатке лежала легко, но до жути уверенно. Её шаг вливался в мой с идеальной, нечеловеческой точностью. Сандра была прирождённой частью этой слепой темноты. А за ней шла Ариана. Её дикий, пульсирующий страх я чувствовал тоже — он пах озоном и холодом, он дрожал мелкой рябью по нашему общему напряжённому полю, грозя выдать нас с головой.

И я чувствовал груз.

Спящие плыли мимо меня. Совсем рядом. На могучих руках у этих огромных тварей, на скрипучих деревянных волокушах. Лёгкие, безвольные, тёплые комки жизни в мёртвом холодном строю. Дети. Те самые, которых тащили «на учёбу» или куда похуже. Мне не нужны были глаза, чтобы их разглядеть. Поле отчётливо показывало мне их дыхание — ровное, навязанное, неестественно спокойное. Мы отчаянно подделывали это спокойствие, а они в нём тонули, одурманенные чем-то сладким и гибельным.

Один такой мягкий свёрток проплыл от меня в полушаге справа. Мощная лапа слуги поддерживала его снизу, как хрупкую драгоценность. И от этого свёртка вдруг явственно, до тошноты ярко пахнуло казённым мылом. Тем самым, дешёвым, едким, щелочным, которым нас заставляли оттирать докрасна шеи в приюте перед проверкой. И ещё чем-то невыносимо домашним, чуть кисловатым, живым детским потом. Запахом, которому здесь, на изнанке, среди пыли, мрака и смерти, не было и не могло быть места. Кто-то из наших. Из тех, кого безвозвратно забрали.

Вся разница между нами заключалась лишь в том, что я нёс свои кости сам, а его волокли. Я шёл в одной реке с ними, нога в ногу, и был живым, а они были просто грузом. Вот и вся хвалёная разница.

Внезапно за спиной Сандры ритм дёрнулся. Споткнулся. Раздался короткий, судорожный всхлип, сломанный на половине.

Наша живая цепочка качнулась. Рука Сандры на моей лопатке дёрнулась, мгновенно компенсируя опасный сбой. Ариана.

— Держи шаг, — выдохнул я так тихо, что сам едва услышал собственный голос. Губы почти не шевелились. — Что бы ты ни увидела, что бы ни учуяла. Не смей.

— Он здесь, Марк, — её голос ворвался в мою голову. Беззвучный, передающийся по цепочке прикосновений. — Прямо тут. Я слышу.

Я знал.

Тот самый тёплый комок, пахнущий щелочным мылом, что только что проплыл мимо меня. Я чуял его небольшой вес. А Ариана знала его номер. Сорок восьмой. Тот жестяной кусок, который она вспоминала весь долгий год в лощине, цепляясь за него, как за спасательный круг, чтобы не сойти с ума, пока вокруг жрали других.

— Я слышу, как брякает его номерок о жердь волокуши, — отчаяние в её мыслях резало меня по живому, как битое стекло. — Марк, он совсем рядом. Я могу дотянуться рукой. Один шаг. Только руку протянуть.

Я всё это знал. И от этого сводило желудок. В полушаге от нас на досках лежал тот самый мальчишка, чей номер она целый год твердила в лощине, как заклинание, чтобы не сойти с ума. Протяни руку, сдёрни его с досок. И нас тут же намотают на когти. Всех четверых. Река не отдаёт то, что уже проглотила.

— Слушай меня, — я пустил в свои мысли весь лёд, который только смог наскрести на дне души. — Мы идём за водой. Не за ним. Живые мы стоим хоть чего-то. Мёртвые мы — просто песок под их лапами. Дыши. Иди. Или мы сдохнем прямо здесь, все вместе.

Она задышала. С огромным трудом, с надрывом, судорожно глотая слёзы вместе с затхлым воздухом. И вот в этот самый момент, слепой, среди толпы монстров, тащащих детей на корм, я понял одну страшную штуку.

Драться — дело пустое. Драка понятна и проста. Мясо на мясо. Когда тебя бьют, ты бьёшь в ответ.

А вот идти сквозь строй, чуять запах мыла с шеи своего же мальчишки, слышать, как тихо звякает его жестянка в полушаге от твоей дрожащей руки, и не сметь эту руку поднять — вот это по-настоящему выворачивало наизнанку. Это было тяжелее и страшнее любого пропущенного удара копьём.

Но я шёл. И они шли за мной.

Колотушка била где-то впереди. Бум. Шаг. Бум. Шаг.

— Держишь? — выдохнул я одними губами в темноту.

— Ты частишь, придурок, — прилетел мне в спину её спокойный, сухой мысленный голос. — Сбавь обороты. Слишком много жизни в ногах.

Я заставил себя замедлиться. Вся моя природа, каждый звериный инстинкт, выкованный годами побоев в приюте, орал дурниной: беги! Рви когти отсюда! Ты кусок мяса в центре стаи волков, беги! А я заставлял себя переставлять ноги с тупой, покорной ленцой. Как бык на бойне, который уже смирился с ножом. Как тот, кому некуда больше спешить.

Мы прошли так десять долгих шагов. Двадцать. Полста.

Слуги не вели и ухом. Для их восприятия нас просто не существовало. Три куска абсолютной пустоты в плотной, вонючей реке, которая сама себя не разглядывала и не замечала мелких прорех. Я даже начал всерьёз верить, что у нас получится. Что мы пройдём эту проклятую каменную кишку насквозь, выйдем на ту сторону к воде, к молниям, и я смогу наконец забыть этот проклятый запах казённого мыла на чужой шее.

Идиот. Наивный оптимист.

Где-то далеко впереди, выше по течению жёлоба, раздался голос.

Ровный, гулкий, безжизненный голос, ведущий свой бесконечный счёт. Отдающийся эхом от каменных стен. Он приближался с каждым нашим шагом навстречу.

И на каком-то шаге я вдруг разобрал, что он сбился.

Не сбился. Такие твари, как учётчик, не умеют сбиваться. В их холодной природе нет места ошибке. Он споткнулся о факт.

— …шестьсот сорок один. Шестьсот сорок два. Шестьсот сорок…

Пауза.

Она длилась всего ничего, коротко, на полвздоха. Но в этом мёртвом, монотонном, вечном потоке она прогремела, как каменный обвал.

— …три.

А затем голос зазвучал снова. Громче. С каким-то странным, давящим нажимом, будто он водил костлявым пальцем по строчкам, пересчитывая итог.

— Шестьсот сорок один. Два. Три. Четыре.

Сандра с такой дикой силой впилась ногтями мне в лопатку, что, кажется, проткнула кожу.

— Он считает назад, — выдохнула она мне прямо в шею. И в её непробиваемом, сухом голосе впервые прорезался настоящий, первобытный ужас. — Марк. Он пересчитывает. У него не сходится.

И вот тут меня прошибло.

Таким холодным, липким, мутным потом по слепому нутру, какой бывает только за секунду до удара, когда ты уже видишь летящий кулак, но увернуться не успеваешь. Всё самое скверное и важное понимание всегда приходит через тело, когда уже поздно что-то менять.

Я спрятал нас от глаз. Я натянул тьму, загасил свет, убрал форму и картинку. Визуально нас не существовало, мы были невидимы.

Но тьма — это не небытие. Моя тьма не умела стирать меня из мира, как тот безмордый подметальщик, от которого мы уносили ноги на чёрном песке. Она просто накидывала поверх меня плотную чёрную ткань. Под этой тканью, какой бы тонкой она ни была, оставались мы. Три тёплых, плотных тела. Три куска мяса, костей и крови. Три объёмных объекта в пространстве.

А учётчик не смотрел на реку глазами. Ему было глубоко плевать, светимся мы или нет. Он не считал то, что видно.

Он считал наличие массы в потоке. Он пересчитывал единицы, занимающие место.

И сколько ни заворачивайся в темноту, если в ведре было десять камней, а ты кинул туда ещё три, уровень воды неизбежно поднимется. Ты занимаешь место. И в его идеальном гроссбухе появились три лишние единицы. Тьма скрывала, как мы выглядим. Но она во весь голос орала о том, что мы здесь есть.