Первым делом я сделал то, что делал всегда, когда мир скалил на меня зубы: потянулся за оружием.

Моё копьё-жало торчало у меня за спиной. Острый кусок чёрной кости, примотанный к крепкому древку сыромятиной. Верное, злое, надёжное, как старый пёс, который знает только одного хозяина. Я перехватил его поудобнее, чувствуя под пальцами привычные потертости дерева, шагнул вбок, примерился, взвешивая его в руке. Раз, два, на замахе…

И медленно опустил.

Бесполезно. Я это уже проходил. Моя дурная башка иногда всё-таки запоминает уроки. У тех валунов, в пустоши, когда похожая невидимая дрянь ползла прямо на меня, я с перепугу и сдуру ударил копьём в самую её середину. Вложил весь вес, всю злость. И остриё просто ушло в песок. Ушло в никуда. Бить было нечего и некого. Под этой тёмной, стирающей взгляд полосой нет тела. Нет шеи, которую можно перерубить, нет мягкого шва над жвалами, куда входит лезвие, нет влажного глаза, в который можно с хрустом сунуть резец. Нет костей, нет мяса. Нет ничего, во что бьют железом или костью. Песок просто сам себя гладит, обтекает древко копья и течёт дальше, оставляя тебя с дурацкой палкой в руках. Копьём её не возьмёшь. Можно с тем же успехом тыкать остриём в ночной туман или в собственную тень.

Ладно. Железо и кость тут пустые игрушки. Но у меня было кое-что ещё. То, что я вынес из дома-храма и приручил.

Я закрыл глаза и потянулся к темноте внутри себя.

Она лежала под рукой, как всегда — глубоко в груди, там, где у нормальных людей душа, а у меня ледяной колодец. Холодная, послушная, сытая после долгой спячки. Она была должна мне полсотни шагов глухого накрытия — это я скопил ещё с лощины. Я потянул её вверх, осторожно разворачивая чёрным куполом. Идея была проста: накрыть нас всех троих, отрезать от этой ползущей дряни, спрятать в коконе из мрака, чтобы мы стали ничем, пустым местом для любого взгляда. Тьма пошла легко, радостно, собралась тяжёлой тучей, начала ложиться на песок чёрным, непроницаемым пологом…

И я остановился на полудвижении. Замер, не давая ей упасть.

Потому что вдруг понял нутром — тем самым звериным чутьём, которым весь последний год вынюхивал тварей в норе, — что накрытие тут не поможет. Оно сделает только хуже. Тьма прячет от глаз. От зарниц на горизонте, от чужого голодного взгляда, от света огней. Это я выучил кровью, расплачиваясь собственной шкурой в доме-храме: гашу свет — становлюсь невидим. Нет света — нет Марка. Но эта безмордая тварь перед нами не глазами берёт. У неё их нет. Ей абсолютно всё равно, светло вокруг или темно. Она идёт не на свет, не на форму и не на то, как я выгляжу.

Она идёт на след. На тяжесть шага. На самый факт того, что по песку прошёл — кто-то. На то, что здесь было живое.

А от этого моей тьмой не спрячешься. Потому что моя тьма — это и есть то самое «я тут есть». Она не создаёт пустоту. Она создаёт присутствие. Чёрное, плотное, до краёв занятое мной место, из которого я просто выкачал свет. Если я накрою нас куполом, для Подметальщика это будет как сигнальный костёр в ночи. Огромное, густое, провонявшее моей силой пятно на его чистом столе.

Я сбросил полог, не разворачивая до конца. Захлопнул колодец. Темнота втянулась обратно, огрызнувшись с лёгкой досадой, будто я отозвал верную цепную собаку от самой миски с мясом.

И впервые с того дня, как эта темнота отозвалась мне в норе и стала моей, мне стало от неё не мерзко, не страшно, а как-то зябко по-родственному. Я смотрел на полосу и понимал её. Эта тварь на песке работала с тем же самым материалом, с каким работал я. С понятием «здесь». С местом, которое занято человеком. Я гасил его от чужих глаз, прятал, закрашивал чёрным. А она — вычищала вовсе. Под ноль. Выскребала до дна, чтобы не осталось даже тени. Мы с ней были два мастера одного ремесла, просто мастер напротив был куда старше, сильнее и не брал пленных.

Эту красивую мысль я отложил на потом. Если мы сдохнем тут, брататься с местной фауной будет поздно.

Раз нельзя пробить копьём и нельзя спрятаться во тьме — значит, надо обойти. Всё просто, как в приютской драке: не можешь проломить лоб — бей по коленям.

— На камень, — сказал я, обернувшись к девчонкам. — Живо. Все наверх, на гряду. Оно по камню не ходит.

Это я тоже знал твёрдо, как свои пять пальцев. Твари не идут на голый камень. Там нет следа, там не остаётся вмятин, нечего вынюхивать. Камень держит в себе старую память, а не свежую кровь, он для них мёртв. А уж этой ползущей полосе и подавно на камне делать нечего: ей нужен мягкий песок, податливая дрянь, на которой отпечатывается чужой шаг.

Мы полезли.

Гряда начиналась в десятке шагов от нас, торча из песка, как хребет дохлого кита. Невысокая, в полтора моих роста, не отвесная, с выбоинами и уступами. В любой другой день я бы взлетел на неё за три вдоха. Но сегодня этот подъём дался нам, как штурм крепостной стены под обстрелом. Год медовой лощины висел на каждом из нас тяжёлым мешком. Моё тело казалось чужим, разъевшимся, ленивым куском мяса, которое забыло, как надо работать. Я упёрся сапогами в камень, схватился за выступ, подтянулся — и тут же в плече дёрнуло так, что в глазах потемнело. Раны, что весь этот чёртов сытый год спали под кожей, проснулись разом. Заныл старый, рваный укус на правом предплечье. Отозвалась глухой болью левая кисть. Захрустели рёбра, застреляло в колене. Я кряхтел, ругался сквозь зубы и тащил себя вверх.

Сандра лезла следом, цепляясь за моё плечо. Я подсаживал её под зад, толкал вверх, чувствуя, как скользят по камню её подошвы. Она сопела, но молчала, вбивая пальцы в трещины. Слепая девчонка, которая привыкла доверять только мне. Ариана карабкалась за ней, пыхтя и царапая руки в кровь, не выпуская свой жалкий огонёк.

Я выволок нас на верх гряды, содрав кожу на костяшках. Упал на живот, дыша так, словно пробежал милю под кнутом. Я был весь в липком, холодном поту, хотя мороз изнанки стоял такой, что пар шёл изо рта густыми клубами, а ресницы покрывались инеем.

Наверху я перевернулся на спину, глотнул ледяного воздуха, сел, разогнулся — и понял, что я кретин. Обычный приютский кретин, который обхитрил сам себя.

Камень кончался.

Я стоял на хребте и смотрел вперёд. Гряда не вела к горизонту. Она тянулась шагов на двести вдоль нашей старой дороги, изгибалась дугой — и обрывалась. Сходила на нет. А дальше начинался всё тот же голый, гладкий, непроглядный чёрный песок, тянущийся до самой зарницы, мерно бившей в чёрное небо. Гряда не была мостом. Она была тупиком. Островком в море, который никуда не вёл.

А внизу, у самой кромки, там, где камень покорно нырял под песок, уже лежала тёмная полоса. Она сползла туда сама, без всякой спешки, без злобы. Просто легла и принялась гладить границу.

Она ждала. Знала, тварь, что рано или поздно нам придётся сойти с твёрдого. Что мы не птицы. Что мы спустимся к ней прямо в пасть. Точь-в-точь как тогда, у дома-храма, когда твари просто встали у черты песок-камень и ждали, пока у нас сдадут нервы или кончится жратва.

Оно никуда не торопилось. Ему вообще незачем было торопиться. У него не урчало в животе, не сохли губы. Время работало на него.

А на нас — нет. Во рту стоял вкус старой меди. Пить было нечего: последнюю флягу мы потеряли ещё во время бури, а благословенное озеро лощины осталось так далеко позади, что казалось сказкой. В глотке драло, язык стал похож на кусок шершавого дерева. Сандра сидела рядом, вцепившись обеими руками в моё предплечье, и я чувствовал сквозь ткань куртки, как её бьёт мелкая, частая дрожь. Не от страха — страх она умела держать в узде получше моего. От лютой слабости. Ариана сипела за спиной, обхватив руками колени, и пыталась не плакать.

Сидеть на этом камне и ждать чуда? Я уже видел, чем кончается сидение в надёжных местах. Своими глазами видел в доме-храме то вытертое, сальное пятно у стены, где прежний жилец просидел, забившись в угол, свои семьсот восемьдесят четыре зарубки. Спрятался от тварей в самом безопасном на свете месте. И высох там насмерть, сгнил заживо от страха и голода, так ни разу и не выйдя. Я не собирался стать новым пятном на камне.