Ложбина подо мной оказалась пуста. Серый, мёртвый свет, сочащийся неизвестно откуда из небесной хмари, исправно освещал только одну важную деталь. Поверх моей собственной неуклюжей цепочки следов, отпечаток за отпечатком, тянулась неестественно ровная, вылизанная до глянцевого блеска полоса шириной в хорошую мужскую ладонь. На самой середине низины она плавно, без единого рывка, сворачивала вбок и уходила за дальние песчаные гребни. Как раз туда, откуда я только что притащился. Я сполз по осыпающемуся склону боком, изо всех сил стараясь не шуршать крупой, присел на корточки рядом с этим художеством и далеко не сразу решился его коснуться. Песок в самой полосе лежал гораздо плотнее, чем вокруг, и слабо отсвечивал в серости, будто его обильно смочили густой слюной и тут же насухо высушили на ветру. Я осторожно тронул гладкую поверхность краем грязного ногтя. Сухо. Твёрдо. Просто идеально гладко, словно по бархану долго, с методичным нажимом водили тяжёлым горячим утюгом. Следов когтистых лап не было. Следов волочащегося мягкого брюха — тоже. Неведомая тварь стирала собой всё, по чему проходила, включая мои собственные, глубоко вдавленные в дно отпечатки ботинок. Заботливая какая скотина, убирает за собой мусор. И за мной заодно.
Вопросов в гудящей, пересохшей голове набралось на целую казённую проверку с пристрастием. Как именно эта дрянь безошибочно выбирала свежие следы из тысяч других в этой пустоши? Почему не поднялась по склону за мной на гребень? Я ведь вонял едким потом, застарелым животным страхом и дешёвым мылом из приюта так, что у самого глаза слезились. Услышала где-то в стороне что-то более сытное и громкое? Или просто тупо дошла до конца моей цепочки, ткнулась слепым рылом в пустоту и потеряла интерес? Я не знал. Незнание в областях стоило неимоверно дорого, платить за него каждый раз приходилось собственной кожей, кровью и мясом, а второй раз раскошеливаться за один и тот же жестоко усвоенный урок мне категорически не хотелось. Урок мне выдали не здесь. Урок мне выдали минувшей ночью, у развороченной каменистой борозды, где навсегда остался сорок первый. Выдали щедро, с походом — моей собственной распоротой ладонью и его оборванным, захлебнувшимся во тьме криком. Здесь, у стёртых дочиста следов, этот урок только подтвердился и обрёл наконец чеканную, окончательную форму. Оно пришло без крика и без предупреждения. Никто в серой темноте не орал дурниной от боли, никто не звал охрану на помощь. Я просто монотонно брёл вперёд, чёрный песок под моими ногами ритмично шуршал, и одного этого монотонного шуршания вполне хватило, чтобы пригласить невидимых гостей на плотный ужин. На звук шёл и тот, кто уволок в темноту сорок первого, и тот, кто слушал меня всю ночь за гребнем. Один и тот же закон, для всех местных тварей общий и непререкаемый. То, что ночью я понял голым, дрожащим нутром, при свете этого блёклого гноящегося утра стало правилом. Первым. Намертво высеченным на внутренней стороне черепа большими рублеными буквами. Правило первое: тьма ходит на звук.
На любой звук. Случайный тяжёлый шаг. Сбитое от дикой усталости дыхание. Предательский шорох одежды. Стук собственного идиотского сердца, если этому органу вдруг вздумается изображать полковой барабан перед штыковой атакой. Насчёт последнего я искренне надеялся ошибаться, потому что моё собственное сердце колотилось сейчас так, что его гул стоял в ушах, и я был уверен: этот грохот отлично слышит даже Веллер под своим безопасным куполом у врат, мирно прихлебывая горячий чай. Хорошее правило. Надёжное. Простое до зубовного скрежета. Жаль только, что ходить вообще без звука я никогда в жизни не умел. Никто не учил приютского сироту парить над землёй аки невесомый ангел. А идти всё равно было надо. Останешься на месте, уляжешься поудобнее — и очень быстро станешь частью чьего-то сложного пищеварения.
Я попытался встать. Руки затекли от неудобной позы до полного бесчувствия, превратившись в чужие ледяные культи. Колени тоже передавали пламенные приветы и наотрез отказывались сгибаться. Когда я всё же с огромным трудом разогнулся, правая нога далеко не сразу вспомнила, что она вообще-то нога, а не трухлявое бревно, и попыталась сложиться пополам в обратную сторону. Я едва удержал шаткое равновесие, злобно выматерился сквозь сжатые зубы, задрал свою необъятную казённую рубаху и с остервенением принялся рвать грязный подол на широкие полосы. Ткань поддавалась отвратительно, словно её ткали из старых корабельных канатов на века. Пришлось активно и зло помогать негнущимся пальцам зубами. Треснуло. Отлично. Хоть что-то в этом забытом богом месте работает как надо. Я уселся прямо на остывающий склон бархана и плотно обмотал ступни получившимися длинными лоскутами. Босиком по этому холодному, жадно вытягивающему остатки тепла из тела песку я уже находился вдоволь. Пальцы на ногах окончательно превратились в наглых квартирантов, которые ни черта не чувствуют и платить за жильё явно не собираются. Затянул узлы на лодыжках потуже, чтобы не слетели на первом же шаге. С тряпками сразу стало тише. Шаг теперь выходил глухой, смазанный, мягко проглатываемый чёрной породой. И теплее. Почти невероятная, королевская роскошь для одинокого бродяги в Песках.
Пить хотелось всерьёз, до мерзкого звона в ушах. Опухший, превратившийся в кусок старой подмётки язык намертво цеплялся за пересохшее нёбо. Губы покрылись жёсткой коркой и болезненно потрескались, лопаясь при малейшем движении. В висках методично, не сбиваясь с ритма, постукивал маленький кузнечный молоточек. Я машинально провёл языком по передним зубам и собрал изрядную порцию скрипучей чёрной пыли. Отличный завтрак, Марк. Богато живём. В приюте за такое восхитительное разнообразие утреннего меню воспитатели бы удавились от зависти. Там-то нас кормили только пустой жидкой баландой, а тут — изысканный хруст на зубах, жри — не хочу. Я бы с радостью продал сейчас все свои туманные перспективы, все воспоминания о сырых стенах приюта и мерзкой каше по утрам за один жалкий, мутный глоток. Говорят, человек на восемьдесят процентов состоит из воды. Во мне сейчас оставалось процентов десять, и те представляли собой чистую, концентрированную злобу. Сколько я уже здесь торчу без передышки? По общим физическим ощущениям выходили уверенные вторые сутки изматывающего марша. Но ощущениям в этом проклятом месте, где никогда не наступает нормальное утро и не садится солнце, верить крайне опасно для жизни. — Вода — главные деньги, — наставительно говорила Сандра, когда мы ещё были по ту сторону врат, в безопасной и понятной реальности. Умная была женщина, жаль только, стартового капитала мне не выписала. У меня не было ни единого глотка. Ни одной завалящей медной монеты в этой водяной казне. Полный, безоговорочный банкрот с перспективой скорого пересыхания и превращения в живописную кучку мусора. Идти я твёрдо решил к городу. Выбор без выбора — лучшее, что могут предложить области.
Я приметил его ещё с самого высокого гребня несколько долгих, вымотавших всю душу часов назад. Очень далеко, на самом размытом пределе вязкого серого света, мёртвый горизонт тяжело поднимался тёмной, плотной, усеянной зубцами массой. Стены это или уцелевшие дома — отсюда было не разобрать, но зубцы выглядели слишком уж правильными и геометрически ровными для природных скал. Там, где когда-то давно люди своими руками складывали камни, вполне могла найтись забытая вода. Старые глубокие колодцы, прохладные подвалы, треснувшие кувшины в пыли. Конечно, с тем же успехом там могло жить и годами ждать своего часа всё, что угодно. Какая-нибудь очередная изголодавшаяся дрянь, которая обожает селиться в тени развалин. Но жажда уже выдала мне прямой приказ с сургучной печатью, и обжалованию в суде низшей инстанции он не подлежал. Михель, по словам всё той же Сандры, говорил про мёртвые города областей предельно конкретно: в сердце города соваться категорически нельзя. Сожрут со всеми потрохами и даже пуговиц не выплюнут. Краем — можно, если уж очень прижало и другого выхода не осталось. Мне было очень надо. Так прижало, что я бы сейчас и в самый центр полез, пообещай мне кто-нибудь там полную кружку ржавой, тухлой, лягушачьей воды.
