Жалкая, противно горячая струйка воды, отдающей ржавым железом, старым потом и горькой пылью, медленно стекла на язык. Она даже не воспринималась как мокрая — она была просто немного менее сухой, чем мой рот. Я силой, едва не вывихнув себе кисти, заставил себя оторвать горлышко фляги от губ прежде, чем звериные, первобытные инстинкты возьмут верх и я выжму из неё всё до последней капли, обрекая остальных на смерть. Тело истошно кричало: «Пей! Пей всё, ублюдок! Это твоя жизнь!», но я опустил руки на колени. Один глоток. Вода неохотно прокатилась по пищеводу крошечным, злым, царапающим комком, оставляя после себя лишь жгучую, издевательскую пустоту.

Я молча протянул флягу влево, в серое пространство. Ариана мягко забрала её из моих рук. Ещё один короткий, очень тихий звук глотка. Воздух со свистом втянулся в её пересохшие ноздри. И тихое, почти торжественное завинчивание металлической крышки по резьбе.

Всё. Пусто. Фляга превратилась в кусок бесполезного железа.

Мы сидели в тишине. Тишина давила на барабанные перепонки свинцовой тяжестью. Три глотка — это конец пути. Это финальная линия, жирная черта на песке, за которой начинается медленное, унизительное высыхание заживо.

Обезвоживание в областях — штука предельно коварная, лишенная всякого благородства и книжной романтики. Сначала ты просто перестаёшь потеть. Твоя кожа становится невыносимо горячей и сухой, как старый пергамент, пролежавший на солнцепеке. Потом у тебя начинает раскалываться голова, словно в череп раз за разом удар за ударом забивают железный клин. Потом кровь густеет, превращаясь в грязный кисель, сердце начинает биться тяжелыми, глухими толчками, пытаясь протолкнуть эту патоку по слипающимся венам. А потом ты просто садишься на землю. И больше никогда не встаешь. Твой разум еще жив, он мечется в панике, запертый в черепной коробке, но тело уже стало мертвым куском глины.

Усталость безжалостно срывает все маски и ломает все кропотливо выстроенные барьеры. Когда ты сидишь на чёрном песке, пустой изнутри, как выпотрошенная рыбья тушка, и ждёшь неминуемого, скучного конца, любые светские приличия теряют всякий смысл. Игры в тайны становятся нелепыми и смешными. У каждого из нас в кармане глубоко запрятан свой тяжелый камень. Камень, который гарантированно утянет на дно, если мы каким-то немыслимым чудом выберемся отсюда обратно, в нормальную реальность. Я решил, что пора показать свой. Скрывать его больше не было ни причин, ни сил. Хранить секреты от трупов — занятие для безумцев.

— В реальности, — медленно, растягивая слова, начал я, глядя прямо перед собой, в густое, непроницаемое слепое пятно. Голос предательски дрожал, срывался, но я заставил его звучать ровно и холодно. — Нас бы не пустили ни за какие врата. Нас бы ждала оперативная расстрельная команда прямо на пропускном пункте. Или лаборатория гильдейских исследователей, что гораздо, гораздо хуже и дольше любого быстрого расстрела.

— О чём вы, Марк? — Ариана даже не попыталась скрыть смертельную, давящую усталость в голосе.

Она сидела прямо, чинно сложив руки на коленях, как и положено благородной аристократке на скучном приеме у дальних родственников, но я чувствовал кожей, как тяжело ей даётся эта выверенная поза. Как мелко дрожит её спина от колоссального напряжения мышц, готовых в любой момент отказать.

— У каждого из нас есть то, за что сразу и без лишних разговоров отбраковывают, — сказал я, нервно облизав пересохшие губы. Язык прошелся по ним, как наждачный круг, содрав подсохшую корку крови. — Я кое-что вам должен. Вам обеим. Вы тащили меня на себе, как мешок с дерьмом, хотя могли совершенно спокойно бросить еще на десятом привале и уйти налегке. И вы имеете полное право знать, что именно вы на себе тащите. Какую дрянь вы спасаете ценой своих жизней.

Я сунул правую руку во внутренний, потайной карман одежды. Онемевшие пальцы нащупали крупицы чёрного песка на самом дне. Того самого, что я брезгливо сгреб с земли после убитой нами твари. Острые, неестественно холодные песчинки, колющие кожу. Я вытащил крошечную щепотку, крепко зажав её между большим и указательным пальцами.

— Смотрите внимательно, — сказал я, поворачивая голову вправо и влево так, чтобы боковым, мутным зрением захватить обеих девушек. Я должен был видеть хотя бы их дергающиеся силуэты.

Я вытянул руку прямо перед собой. Раскрыл ладонь. Чёрные крупинки лежали на грязной, изрезанной шрамами коже, едва различимые в тусклом, мертвом свете областей, которого я не видел прямо, но ощущал кожей его тотальную нехватку.

А затем я перестал держать внутреннюю клетку запертой.

Я позволил этому случиться. Перестал волевым усилием сдерживать ту холодную, ледяную, тягучую пустоту, что всегда, каждую секунду моей жизни ворочалась у меня под рёбрами, чуть ниже сердца. Мой вечный долг. Моя личная, персональная мрак, которую я носил в себе, как бродяга носит за пазухой бешеную, кусачую крысу. Я мысленно открыл ей дверь, сбросил тяжелый железный засов.

И она откликнулась. Мгновенно. Хищно.

Это не было похоже на дешевые, цветастые фокусы ярмарочных магов на потеху пьяной толпе. Никаких красивых искр, никакого театрального вонючего дыма, никаких идиотских пассов руками и нелепых бормотаний. Просто из моих пор прямо на открытой ладони начала сочиться тьма. Абсолютная, бездонная, вечно голодная пустота. Она не имела цвета — она была самим отсутствием любого цвета. Пугающая клякса на ткани мироздания. Тьма лениво, словно просыпаясь после долгой спячки, потянулась щупальцами к чёрному песку убитой твари.

Я боковым зрением увидел, как размытый, дрожащий силуэт Арианы резко подался вперёд. Она перестала дышать.

Тьма коснулась песка на моей ладони.

И песок исчез.

Он не растворился в воздухе. Он не осыпался серой, безвредной пылью на землю. Он не сгорел в невидимом пламени. Он просто перестал существовать в этой реальности. Был твердой материей — и нет. Мрак сожрал его с тихим, едва уловимым, отвратительным звуком, похожим на влажный шелест рвущегося тяжелого шёлка.

В груди болезненно кольнуло. Я почувствовал лёгкий, извращенный укол сытости. Мерзкое, неправильное удовлетворение чужого, нечеловеческого голода. Тошнотворное, липкое чувство, от которого хотелось вырвать собственные внутренности прямо на этот песок, но я давно привык. Это был мой симбионт. Мой солитер, жрущий чужую черноту в обмен на мою жизнь.

Я сжал пустую ладонь в кулак, гася тьму, загоняя её безжалостными пинками обратно под ребра, в тесную клетку, и быстро спрятал руку глубоко в карман.

— Вот что это такое на самом деле, — сказал я. Я очень старался, чтобы мой голос звучал привычно иронично, легко, как на прогулке по бульвару, но внутри всё сжалось в тугой, ледяной ком от мучительного ожидания их реакции. — Тьма, которая ест чужую тьму. Практичная штука в домашнем хозяйстве, если нужно быстро убраться, но если кто-нибудь из бдительных гильдейских псов или городской стражи увидит эту прелесть в реальности… меня вскроют живьём. Просто чтобы с интересом посмотреть, к чему там крепятся кишки и как это дерьмо работает. Я бракованный товар, Ариана. Я ходячая, заразная скверна. Вам не стоило меня тащить. Надо было оставить меня там, у скал. Я бы сам благополучно сдох, или эта штука окончательно сожрала бы меня изнутри. В реальности за укрывательство такого, как я, гильдейские повесят на главной площади всех причастных. Без суда и следствия. Просто в назидание остальным и для красивой отчетности начальству.

Я ждал, что она с отвращением отодвинется. Что Сандра молча, профессионально потянется к ножу, спрятанному за голенищем сапога. Что сейчас в меня полетит самое грязное, самое отборное проклятие. Здравый смысл громко подсказывал, что находиться рядом со мной — это неминуемый смертный приговор, подписанный и скрепленный печатью.

Но Ариана лишь шумно, прерывисто выдохнула. Как человек, который долго ждал удара тяжелым топором по шее, а его ударили всего лишь трухлявой палкой по плечу.