— Идут, — сказала Сандра. Голос ровный, как натянутая струна арбалета, ни единой капли дрожи.

Она сидела у проёма, который мы, обдирая ногти в мясо, завалили тяжёлыми обломками базальта, оставив лишь узкую, кривую щель для воздуха. Сидела, чуть склонив голову к правому плечу, почти касаясь худым виском неровного ледяного камня. Глаза её были открыты, но смотрели в никуда, в слепую пустоту. Слепота была её несокрушимым щитом и её личным, безошибочным радаром. Там, где мы до рези в глазах пялились в густую темноту, силясь выхватить хоть смазанный контур опасности, она просто слушала мир. Читала его по звукам, как открытую книгу.

— Не твари. Люди. — Она выдала это так буднично и спокойно, словно мы сидели в светлом трактире за дубовым столом и ждали подавальщицу с кружками горячего сбитня.

— Уверена? — Я осторожно подался вперёд, стиснув зубы, чтобы не застонать от рези в боку, стараясь не скрипеть задубевшими подошвами сапог по крошеву.

— Шаги. Дыхание. — Она помолчала, едва заметно шевеля бледными губами — считала. Её осунувшееся лицо оставалось бесстрастным, как алебастровая посмертная маска. Я почти видел, как в её голове вычерчивается точная, безупречная карта звуков. — Четверо. На ногах, в сапогах. Подошвы твёрдые, не мягкие лапы, тяжело бьют по камню. Значит, шуршащий песок закончился. Один припадает на правую ступню — шаг чуть короче, удар пятки заметно тяжелее остальных. Дышат тяжело, с хрипом. Либо тащили на горбу тяжесть, либо очень быстро шли маршем.

Она на мгновение замерла. В давящей тишине каменного мешка было отчётливо слышно, как гулко колотится о рёбра моё собственное сердце. А затем её голос стал тише, утратив свою математическую ледяную уверенность. В нём прорезалась нота глубокого, почти суеверного удивления:

— Живые, Марк. Эти дышат.

Живые.

В этой чёрной мёртвой степи, где само время давно сгнило и рассыпалось прахом, одно это слово грело и пугало разом. Твари были понятны до тошнотворного омерзения: тьма всегда ходит на звук, свет её гонит прочь, запах свежей крови её манит. Это простые, дубовые, надёжные законы. Замри, не дыши, спрячься за охранный огонь, крепче перетяни рваную рану тряпкой — и у тебя есть шанс протянуть ещё один чёртов день. Но с живыми людьми так гладко не бывало никогда. Зверь всегда хотел одного — твоего тёплого мяса на ужин. Чего хотел этот человек, кто шёл к нам сейчас на четырёх парах ног, чеканя шаг тяжёлыми окованными сапогами по базальту, я ещё не знал. И именно оттого боялся его сейчас в сотню раз больше, чем тех девятерых клыкастых ублюдков под нашим камнем. Тварь не заставит тебя идти по минному полю первым, проверяя дорогу. Тварь не ударит в спину ржавым ножом, пока ты спишь, просто ради того, чтобы снять с твоего трупа более-менее целую куртку или забрать глоток воды.

Я подобрал копьё здоровой правой рукой. Кусок криво заточенной рессоры, намертво примотанный проволокой к корявому древку — смешное, жалкое оружие против тех, кто умеет выживать в областях, но встречать гостей с совершенно пустыми руками было бы совсем уж дурным тоном. Я перенёс вес на левую ступню, чтобы не тревожить разбитое правое колено, с трудом встал, прижавшись лопатками к холодной шершавой стене сбоку от входа, чтоб меня не было видно с порога, и повернул голову.

Молча кивнул Ариане в темноту: к лазу.

В самой глубине нашей сырой норы, куда почти не доходил воздух, зиял узкий, неровный чёрный провал, уходящий глубоко в брюхо каменной гряды. Мы туда не совались, оттуда тянуло старой, вековой могильной гнилью, но сейчас выбирать не приходилось. Ариана всё поняла без лишних слов. Ни прерывистого вздоха, ни ненужного вопроса, ни мелкой дрожи страха. В ней было слишком много старой аристократической крови, чтобы суетиться по пустякам. Она бесшумно отползла от стены, уверенно нащупала плечо Сандры, увела её за собой в кромешный мрак. Если эти четверо пришли по нашу душу, чтобы пустить нам кровь, пусть хоть одна дорога останется за спиной открытой. Я задержу их в узком проходе. На минуту-другую моей разбитой туши должно хватить, чтобы девчонки ушли в лабиринты глубже.

Шаги стихли у самого порога. Там, где кончался предательский, шуршащий, как битое бутылочное стекло, чёрный песок и начинался твёрдый, надёжный камень, за который твари обычно не суются, боясь в кровь содрать нежные подушечки лап, остановились и люди. Тоже знали черту. Опытные ребята. Тёртые. Не зелёные новички, которых степь пережёвывает и выплёвывает в первые же сутки.

— Эй, в доме.

Голос мужской. Молодой, лет двадцать с небольшим, не больше моего. Спокойный, не сорванный истеричным криком, ровный. Голос матёрого бойца, привыкшего стоять на ногах твёрдо и знающего, что его будут слушать без пререканий.

— Живые там?

Я не ответил. Я сжал челюсти так, что скрипнула зубная эмаль, и ещё крепче вцепился потными пальцами в древко копья, ожидая, когда в щель просунется чадящий факел или чужая голова. Мог быть и не человек. Степь была той ещё сукой, она умела подкидывать гнусные трюки, от которых мгновенно седели волосы. Она крала у нас голоса убитых, виртуозно лепила из пустого эха знакомые до боли интонации, заставляла слышать мёртвых друзей, зовущих на помощь во мраке. Я давно зарёкся верить любому звуку из темноты, пока говорящий не докажет, что дышит живыми лёгкими и помнит реальность.

— Молчите — дело ваше, — сказал голос, выждав долгую, тягучую минуту. Он не ломился в камни с криками, не угрожал расправой. Сухая, деловая констатация факта. — Тогда слушайте, как у нас заведено. Я сейчас скажу слово. Вы повторять за мной не будете. Вы ответите своим — таким, какого тут отродясь не звучало. Подберёте чужое, степное, заёмное — развернёмся и уйдём, а вход наглухо подопрём камнями снаружи. Понятно говорю?

У меня по спине, вдоль всего позвоночника, прокатило мелким, колючим ледяным холодом. Не от его смешной угрозы запереть нас тут — от того, что эти чужие, кем бы они ни были, выучили то же самое, что и мы. Дошли до той же кровавой истины своим умом. Слово в слово моё собственное правило пятое: мёртвое носит только старое, спроси новое. Твари, подражатели, ходячие степные миражи — они умеют копаться в твоей памяти, они идеальные кривые зеркала. Но они не могут принести ничего из-за врат, ничего из нормального мира, потому что никогда там не были. Эти люди дошли до этого закона своей дорогой, набив свои собственные шишки. И теперь они придирчиво проверяли меня так, как я проверял бы их.

— Камень, — сказал голос за порогом. Бросил слово, как костяной кубик на сукно в пустоту. Ровно, без эмоций. — Твоё слово в ответ. Ну?

Я прикрыл воспалённые, слезящиеся от пыли глаза. Надо было дать то, чем здесь не воняло ни под каким соусом. Что-то настолько земное, пыльное, бытовое и настоящее, чтобы степь поперхнулась и сдохла от несварения.

— Мельница, — сказал я хрипло. Горло пересохло так, словно я наглотался толчёной стекловаты, голос прозвучал с отвратительным скрипом. Первое, что всплыло в воспалённой памяти: старая, покосившаяся лоденская мельница за мутной рекой, куда нас, вечно голодных приютских, регулярно гоняли таскать тяжеленные мешки. — Мокрая мука. Серые воробьи под стрехой дерутся за рассыпанное зерно. Запах прелого дерева. Скрип огромных жерновов.

За порогом помолчали. Я знал, чем они там заняты: они стоят и напряжённо слушают. Анализируют каждую интонацию. Было это слово или не было? Дышал ли говоривший, делал ли паузы на вдох, или цедил слова мёртвым, монотонным непрерывным потоком без воздуха, как слепленные степью куклы? Секунды тянулись густой, липкой чёрной смолой. Я перенёс вес на другую ступню, колено тут же отозвалось резкой тупой болью.

— Живой, — сказал голос с явным, нескрываемым удовлетворением. В нём прорезалось облегчение — нормальное, живое человеческое чувство. — Дышишь. Правильно. Теперь ты спрашивай, раз учёный. Я отвечу.

Я медленно облизнул потрескавшиеся в кровь губы, стирая шершавым языком въевшийся солёный пот и пыль. Я должен был спросить то, на что заёмный голос из ночных кошмаров не ответит, потому что ответа этого мёртвая степь ещё не знала. Вопрос, требующий железной логики здесь и сейчас.